Лиза

Спешу как могу, почти бегу к классу, где занимается Лешка. Каблуки цокают по линолеуму, эхо разносится по пустому школьному коридору. Уроки уже закончились, и мой мальчик там с учителем, директором и бог знает кем еще.

Что мог натворить мой ребенок?

Не знаю, что там на самом деле произошло, но воображение уже нарисовало мне всякое. От разбитого носа маленькой хрупкой девочки до сломанной руки или ноги. Хотя мне сложно предположить, что мой кроха на такое способен.

Лешка вообще не агрессивный! Нежнятина, на рисование ходит, с акварельками возится часами. А если и дерется, то только с котом — за самое козырное место на диване перед телевизором, и то кот зачастую побеждает.

Ни на одной детской площадке, куда бы мы ни ходили, Лешка никого не бил. Даже в садике проблем не было. Правда, мы ходили в частный, потому что в обычном по пятьдесят человек в группе, и я побоялась, что моего малыша попросту затопчут, поэтому туда не отдала.

Практически влетаю в класс 1 «Б», где уже расположились главные действующие лица этой драмы.

За учительским столом восседает Мария Петровна — маленькая, худенькая женщина пятидесяти лет, с короткой стрижкой и вечно озабоченным выражением лица. Рядом с ней стоит директор школы — Валентина Николаевна, импозантная дама в строгом костюме, с начесанными волосами и выражением лица, будто она собирается вынести смертный приговор.

Но мое внимание сразу привлекает огромная дама, сидящая прямо на первой парте. Боже мой, как она туда поместилась? Парта трещит под ней угрожающе. У женщины впечатляюще пышная прическа — что-то среднее между гнездом и башней, щедро залитой лаком. За ней и дочки не видно, такая большая. Одета в ярко-розовое платье, которое обтягивает внушительные формы, на руках — золотые браслеты, которые позвякивают при каждом движении.

Первым делом подбегаю к сыну, который одиноко сидит на третьем ряду, съежившись на стуле. Мой мальчик выглядит таким маленьким и потерянным… Его черные глаза выражают вселенскую грусть.

— Лешенька, что ты натворил? — шепчу, присаживаясь рядом с ним.

И только тогда вижу, что у мальчика чуть припухла левая скула, а под глазом расплывается синяк цвета спелой сливы. Вздрагиваю, словно меня ударило током.

— Кто тебя так? — выдавливаю хрипло.

Лешка только опускает глаза и молчит. В классе повисает тишина, нарушаемая лишь шумным дыханием матери его одноклассницы. Мне очевидно, что она страдает одышкой.

Огромная дама поднимается с парты и поворачивается ко мне всей своей впечатляющей массой.

— Вот именно из-за таких мамаш, как некоторые, в семьях лютует произвол! — Ее громкий раскатистый голос заполняет класс. — Мужья бьют жен, братья сестер, и на улицу выйти страшно! Наверное, мальчик видит в семье плохой пример, как папа бьет маму, вот и принес эту модель поведения в школу!

От ее слов во мне что-то взрывается. Чувствую, как жар поднимается к лицу.

— Я не замужем вообще-то, — отвечаю как можно спокойнее.

— Значит, сожитель бьет! — не унимается она, звеня своими браслетами. — Всегда так. Мать-одиночка, развратность, аморальность…

Еще бы проституткой меня назвала.

— И сожителя у меня нет! — перебиваю я ее резко. — Мой сын живет со мной и моей мамой, и никто в нашей семье никого не бьет. С чего вы вообще это взяли?

— С того, что моя дочь избита! — взвизгивает женщина, размахивая руками. — Натурально садистски избита! Администрация должна принять меры. По-моему, за избиение девочек нужно исключать из школы. Таким детям место в специальном учреждении.

От ее слов я пугаюсь еще больше.

И отчего-то только сейчас замечаю за широкими телесами мамаши жертву избиения.

За партой сидит пухлая, румяная девочка, пышущая здоровьем. Если я отдала Лешку в школу в шесть лет, то эту девчонку явно отдали в восемь, потому что выглядит очень взросло для первоклассницы. Ерзает на стуле, болтает ногами и при этом абсолютно не выглядит избитой. На круглом лице ни единого синяка, ни царапинки. Ребенок совершенно цел и здоров — в полную противоположность моему сыну с его синяком под глазом.

Смотрю на эту картину и понимаю — что-то здесь не сходится. Совсем не сходится.

— Я прошу прощения, но ваша дочь избитой не выглядит. Где побои? — стараюсь держать голос ровным, хотя внутри все кипит от возмущения.

— Все зафиксировано на камеру, я требую справедливости для своего ребенка! — взвизгивает огромная дама. — Моя малышка травмирована!

Малышка?! Да эта «малышка» на голову выше моего Лешки и наверняка весит в два раза больше.

С гулко бьющимся сердцем я обращаюсь к учительнице:

— А что там на камере? Вправду есть запись, как мой сын…

Мария Петровна скорбно кивает, ее тонкие губы сжимаются в ниточку. Она поворачивает к нам ноутбук.

— Посмотрите сами.

Встаю с места, подхожу к ноутбуку, а в спину мне дышит мамаша Лешкиной одноклассницы — тяжело, с присвистом.

Директриса Валентина Николаевна стоит рядом, сложив руки на груди, прямо как настоящая судья.

На экране черно-белое изображение школьного коридора. Время в углу показывает сегодняшнюю дату. Вижу, как в кадр входит пухлая девочка — та самая «избитая жертва». Она идет уверенной походкой, размахивая руками. А за ней… за ней семенит мой Лешка, такой маленький на фоне одноклассницы.

Девочка останавливается у двери класса, поворачивается к Лешке. Что-то говорит ему, размахивая руками. Мой мальчик пятится, но она делает шаг вперед. Еще один. Практически загоняет его в класс, как овчарка овечку!

— Что она ему говорит? — срывается с моих губ.

— Звука нет, — отвечает Мария Петровна, при этом не отводит взгляда от экрана.

Дальше на записи происходит то, что заставляет меня ахнуть.

Из класса стремглав вылетает эта девица, а за ней — мой Лешка с сумкой для сменной обуви в руках. Он размахивает этой сумкой и действительно несколько раз попадает ею по спине убегающей одноклассницы.

Но то, КАК она бежит! Совсем не как избитый ребенок. Скорее как тот, кто добился своего и теперь убегает, довольный содеянным.

— Подождите, — мой голос немного срывается, — а в классе что было? Лешка бы никогда не стал вот так без причины…

Мария Петровна тихо, едва слышно отвечает:

— Дело в том, что в классе камера не работает, уже обращалась по этому поводу к администрации школы, обещали починить. Но из камеры в коридоре видно, что Леша…

— Что тут видно? — перебиваю я. — Что она загоняет его в класс, а потом он взбешенный бежит за ней? Леша, что случилось в классе?

Поворачиваюсь к сыну, который все так же, ссутулившись, сидит за партой.

— Лешенька, — шепчу, подходя ближе, — скажи маме, что там было?

Но сын только отводит глаза и молчит, сжав губы, будто боится, что ответ вылетит против его воли.

— Вот видите? — торжествующе провозглашает мамаша одноклассницы. — Чует вину и молчит. Ваш сын очень профессионально действует — бьет так, чтобы следов не оставлять. А у моей дочери внутренние органы отбиты этой дебелой сменкой, небось сапоги там носит каменные…

Профессионально бьет? Мой сын?! Да он в жизни муравья не обидел! Вот мымра неугомонная!

Спешу к парте, где лежат рюкзак и сменка Лешки. Хватаю сумку — она легкая, почти невесомая. Несу ее, размахиваю перед носом этой наглой бабы:

— Вот, посмотрите, тут кеды легчайшие для физкультуры! О каких отбитых органах мы говорим? А вот у моего сына фонарь под глазом!

Тыкаю пальцем в сторону Лешки.

— Хоть бы мать постеснялась оправдывать сына… — гудит мамаша, качая своей начесанной башней. — Как можно девочку сменкой… У вас асоциальный ребенок, это видно невооруженным взглядом!

Асоциальный! Мой скромный творческий мальчик!

Внутри что-то рвется, словно натянутая струна.

— Так, мне эта клоунада надоела, — говорю, очень стараясь не сорваться на крик. — Бездоказательно линчевать сына я не позволю. Или вы прекращаете травлю моего ребенка, или я прямо сейчас поеду в больницу, сниму побои, а потом пишу заявление в подразделение по делам несовершеннолетних, пусть они разбираются с вашей дочкой! Ведь это она его ударила, так?

Беру ее на понт, ведь понятия не имею, откуда у Леши синяк. Но реакция девочки оказывается красноречивее любых слов — она тут же отводит взгляд, щеки краснеют, начинает ерзать на стуле еще активнее.

— Лешенька сказал, что упал… — тихо встревает Мария Петровна, но голос у нее неуверенный.

— Леша? — Снова оборачиваюсь к сыну. — Это она тебя так?

Мой сын поднимает на меня глаза, обрамленные густющими черными ресницами, — такие печальные, взрослые не по годам глаза. Но вместо ответа жалобно просит:

— Мам, пойдем домой…

Впрочем, и без его ответа мне лично все ясно.

— В общем так, — поворачиваюсь к ополоумевшей мамаше, — если мой сын еще раз принесет домой синяк, я обращусь куда следует по поводу вашей дочки! Похоже, проблемы не в моей семье, а в вашей, раз она маленьких бьет…

Мерю ее убийственным взглядом.

Та открывает рот, словно выброшенная на берег рыба, но слов не находит. Наконец-то они у нее закончились.

И тут выступает вперед директриса.

— Давайте все успокоимся…

Далее она выдает длинную и занудную лекцию о том, что мы должны научить своих детей мирно решать конфликты, что любые драки в школе неуместны, что надо работать с детьми, прививать им культуру общения…

Ни про какое отчисление не говорит, слава богу.

Киваю, делаю серьезное лицо, но думаю только об одном — как бы поскорее забрать отсюда Лешку и как следует с ним поговорить, понять суть конфликта. Надо же как-то решать вопрос с общением с одноклассницей. Ведь это не дело — зарабатывать синяки и размахивать сумкой со сменкой. Мне очевидно, что тут он все равно ни слова не скажет.

Однако мы с сыном оказываемся в машине только через полчаса нотаций и поучений.

Я морально истощена…

Поворачиваюсь к Лешке, проверяю, надежно ли он пристегнулся. Синяк кажется еще ярче в дневном свете из окна машины.

— Ну что, рассказывай, — прошу мягко. — Чего подрались-то? Что не поделили?

Лешка буравит меня взглядом исподлобья и молчит, как партизан на допросе. Губы поджаты, руки сложены на коленях.

Хочу выпытать у него правду, предложив взамен поездку в кафе-мороженое. Пломбир, политый шоколадом, — верный помощник для откровенных разговоров с детьми. Но отвлекает настырный телефонный звонок.

Телефон вибрирует, прикрепленный возле приборной панели.

Задолбала эта реклама… Бывает, ждешь важный звонок, берешь трубку, а там реклама стоматологии или установки окон. Наверняка это что-то из той же серии.

С шумным вздохом сбрасываю звонок.

Но незнакомый номер звонит снова. И снова. И снова! Даже после того, как сбрасываю в третий раз.

— Мамочки… — бормочу, чувствуя, как нервы начинают сдавать.

Что-то мне подсказывает, что никакая это не реклама!

Арам пытается меня достать? Похоже на шизу…

Но действительно, вскоре получаю сообщение от этого номера:

«Только попробуй меня еще раз заблокировать! Я не ленивый, еще десять симок куплю!»

Точно Арам, хотя и не подписался.

Быстро набираю ответ: «Иди лесом!»

Мысленно благодарю его за идею и действительно ставлю блокировку номера. Нажимаю на экране — раз, и готово.

В своих попытках меня достать этот засранец не учел одного — я тоже не ленивая. И мне будет совсем не трудно хоть десять его номеров заблокировать.