– Вижу, вчера вечером вы опять отказались встречаться с родными, – начал доктор Ларсон на следующее утро.

Я кивнула. Утренняя сестра сказала, что накануне вечером в часы для посещения приходили Боб, Далила и Томас. Я к тому времени уже спала.

– Могу я спросить – почему?

Сидеть с ними у себя в комнате и пытаться придумать, что сказать, – это требовало слишком больших усилий. Мне не хотелось видеть боль неразделенной любви в глазах Далилы. Эта боль стояла в них все годы, пока мы жили с ними. А теперь к ней добавилась боль утраты, и находиться рядом с приемной матерью стало невыносимо, не говоря о том, что я все еще злилась на то, что Эмили похоронили без меня.

– Сейчас мне слишком тяжело, – сказала я.

– Мне кажется, Боб и Далила очень вас любят. Далила звонит два раза в день, спрашивает, как у вас дела. Каждое утро справляется, нет ли улучшения, а потом еще вечером. Такое впечатление, что она готова ради вас на все.

Вот поэтому Далила и была такой потрясающей матерью. Всю себя она посвятила нам и не скупилась на знаки внимания и любви, целуя и обнимая всякий раз, когда мы находились рядом. Она научила нас жить в этом мире и заботилась о нашем здоровье с внимательностью опытной медсестры. У нас был длиннющий список проблем, и мы терпеть не могли, когда нас осматривали и ощупывали, но Далила нашла свой подход. Она не позволяла врачам держать или фиксировать нас, чтобы делать уколы, и под руководством лечащего педиатра научилась делать их сама. В первые месяцы у Рутов мы постоянно болели, поскольку иммунная система была не тренирована, и Далила почти не спала ночами: меняла влажные полотенца на наших головах, массировала ноющие кости, втирала в грудь мазь от простуды и напевала колыбельные.

Она постоянно записывала нас в кружки, потому что не хотела, чтобы мы чего-то еще недополучили, и дала нам попробовать все хотя бы один раз. Плавать, несмотря на многочисленные занятия, мы так и не научились, зато показали себя в карате, и нам нравилось все, связанное с искусством. Она наняла репетиторов, которые занимались с нами каждый день, и скоро мы выучили алфавит и научились считать до двадцати, как будто умели всегда. Забота о нас требовала вдвое больше времени и сил, чем работа, но Далила никогда не жаловалась. Любовь переполняла ее, била через край, и от этого наша отстраненность ранила ее еще больше.

Мы не отвергали ее намеренно. Всегда были послушны, никогда не пререкались, испытывая благодарность за все, что она для нас сделала. Весь первый год мы говорили ей спасибо каждый раз, когда нас кормили, пока она не убедила нас, что это не обязательно. Мы были вежливыми и обходительными и, к всеобщему удивлению, выросли воспитанными девушками и прекрасно освоились в новой среде, несмотря на жуткое детство. Однако искренне, по-настоящему отвечать на ее любовь взаимностью мы были просто неспособны. Мы делали все, что от нас требовалось, но, как ни старались, не могли дать ей единственного, чего она хотела, – ответной любви ребенка к матери.

– Далила опять из-за тебя плакала после ужина, – прошептала Эмили как-то вечером, когда мы чистили зубы перед сном.

– Знаю, – откликнулась я.

Мы все еще не могли поверить, что останемся жить у Рутов. Это казалось чем-то невероятным. Мы пребывали в постоянном страхе совершить какой-нибудь проступок, за который нас отправят обратно к матери.

– Я не нарочно.

В тот вечер я разлила молоко за столом и машинально отпрянула, когда Далила вскочила, чтобы взять кухонное полотенце.

– О, милая моя, – ворковала она, вытирая разлившееся передо мной молоко. – Ты же не нарочно. Не надо пугаться, если совершила ошибку.

И она обняла меня. Я напряглась всем телом в ожидании ударов, которые раньше всегда сыпались на меня, и успела заметить обиду, мелькнувшую у Далилы в глазах, прежде чем она отстранилась. С каждым днем этот взгляд становился все более и более привычным.

Почувствовав на себе взгляд Эмили, я повернулась к ней. Говорить нам не требовалось. Ее глаза требовали: встань и обними Далилу. Последнее время мы говорили о том, как важно для Далилы, чтобы мы ее обнимали. Уже несколько недель мы изо всех сил старались не забывать об этом и постоянно напоминали друг другу. У Эмили получалось гораздо лучше, чем у меня.

Я спрыгнула со стула, подошла к стоявшей у раковины Далиле и неловко обхватила ее руками сзади. Было неудобно, но я заставила себя не разжимать руки, потому что она всегда подолгу держала нас в объятиях. Досчитав до двадцати, я отпустила ее и вернулась на свое место. Обернувшись, я увидела, что Далила вытирает глаза. Наверное, Эмили тоже это заметила.

Я не знала, как описать доктору Ларсону те чувства, которые испытывала к Далиле. Наверное, он предполагал, что Далила сделала что-то плохое, а я это скрываю, но ничего подобного не было. Она делала все правильно – всегда. Просто ни у меня, ни у Эмили не было потребности в таком тесном душевном контакте. Вероятно, если бы нас забрали у матери раньше, она бы и сохранилась, но мы так долго вынужденно подавляли в себе жажду материнской любви, что она полностью исчезла.

Мы обе хотели маму и снова и снова тянулись к матери в надежде, что от нее перепадет хоть крупица внимания и ласки. Нас осчастливила бы самая малость, но максимум, на что она была способна, – потрепать по голове, как щенка, от которого хочется побыстрее отвязаться, чтобы не приставал. Я не смогла бы сосчитать, сколько раз тянула к ней руки, чтобы она подняла меня или обняла, но мать лишь отмахивалась от меня, как от мухи, случайно успевшей залететь в открытую дверь.

Иногда, возвращаясь домой после долгого отсутствия, она приходила проверить, как у нас дела. Когда мать наклонялась над нашей кроваткой, мы плакали и пытались уцепиться за нее, а она шлепала нас по рукам и кричала, чтобы лежали смирно, – так мы отучились тянуться к ней. Если мы клянчили или пытались забраться к ней на колени, она хватала нас за руки и швыряла обратно в кроватку, как кукол. Со временем мы приучились молчать и лежать смирно, когда она появлялась в дверях, как бы отчаянно нам ни хотелось ласки. Не знаю, когда это произошло, в каком возрасте мы перестали искать контакта с матерью. Я отступилась первая, Эмили сдалась гораздо позже.

– Да, вы совершенно правы. Далила исключительная женщина. Уверена, лучшей матери и не найдешь, но я не могу сблизиться с ней так, как ей бы хотелось. – Еще не хватало, чтобы доктор Ларсон подумал о ней плохо.

– Это с самого начала так?

Я кивнула.

– Понимаю.

В самом деле?

– В развитии маленьких детей есть критические периоды, когда решаются важные задачи, и одна из первых – формирование привязанности к значимому взрослому. Мы, психологи, знаем, что это одно из важнейших событий, которое должно произойти в первые пять лет жизни. Иногда, если этого не случилось, дети вырастают неспособными к привязанности как таковой, или же складывается дезорганизованный тип привязанности. Думаю, в вашем случае, поскольку вы пережили чудовищное обращение, у вас пострадала способность испытывать ответную привязанность к фигуре матери. Это также одна из причин столь сильной привязанности к Эмили. В то время, как большинство детей в раннем детстве формируют наиболее прочную привязанность к одному или обоим родителям, эта ваша инстинктивная потребность реализовалась с Эмили. – Он кашлянул. – Я пытаюсь донести мысль, что в этом нет вашей вины. Учитывая детский опыт, ваше поведение и отношение к Далиле совершенно естественно.

Впервые в ходе наших бесед он сказал мне нечто полезное, а не просто морочил голову. Вероятно, ему ничего бы не стоило помочь и в другом – например, объяснить, что, как им кажется, со мной не так.

Вчера Роза сказала, что для госпитализации необходим официальный диагноз и что все эти термины, которые в группе каждый перечислял после своего имени, – это он и есть. Сначала я думала, что Рик и Дарин самые безумные, потому что слышат голоса и говорят с несуществующими собеседниками, но теперь казалось, что Шелли и Тоби ничуть не менее чокнутые. Возможно, даже еще хуже, чем Рик и Дарин, – у каждой имелось три-четыре диагноза, а Шелли я боялась больше всех на отделении. У нее в глазах появлялся такой же блеск, какой я видела у матери перед тем, как она била Эмили вешалкой, и как в тот раз, когда она дала мне отбеливатель вместо воды. Рик и Дарин терзали демоны, вполне реальные для них самих, хотя и невидимые остальным, а Шелли вовсе не прислушивалась к голосу в голове. Злоба у нее исходила изнутри, как у нашей матери.

Роза объяснила, что и у меня по-любому есть диагноз, и добавила, что у нее есть книга по медицине, которой врачи пользовались для изучения и диагностики наших расстройств. Оставалось только выяснить, какой у меня диагноз, и потом найти его там.

– Мой диагноз как-то связан с привязанностью? – спросила я.

– У вас очень сложный диагноз, – ответил доктор Ларсон.

– Какой?

– Диагноз – это нечто важное для вас?

Что за глупый вопрос? Конечно важное. Кому не захочется узнать, что с ним не так?

– Да, важное, – подтвердила я.

– Почему вы так считаете?

– Если вы и другие врачи решили, что со мной что-то не в порядке – что у меня какое-то психическое расстройство, или как там вы это называете, – мне бы хотелось знать, что именно.

Это что, секрет? Разве врач имеет право скрывать от пациента, что у того рак?

– Мы можем разобрать ваш диагноз, – доктор Ларсон произнес это медленно, словно нехотя. Та дверка, которая открылась во время разговора о Далиле, теперь закрывалась. – Мы диагностировали у вас диссоциативное расстройство. Диссоциативные расстройства, как и большинство психических заболеваний, варьируют в широком спектре: от умеренных до тяжелых. Ваше расстройство мы считаем тяжелым, поскольку оно отрицательно влияет на вашу жизнь сразу на нескольких уровнях. Да, это тяжелое расстройство. Ваш случай уникальный, с таким мы еще не сталкивались. Основная его особенность – диссоциация, но у вас отсутствуют признаки более распространенных диссоциативных расстройств, которые мы наблюдаем в своей практике. В таком случае мы называем это неуточненное диссоциативное расстройство.

Я не поняла ни слова из того, что он сказал.

– Что такое диссоциативное расстройство?

– Бывает по-разному, в зависимости от конкретного вида расстройства. Иногда такие расстройства не мешают функционировать в своей среде, таких случаев сколько угодно. Можно быть совершенно работоспособным человеком, но при этом не помнить некоторых вещей. Человек как бы разделяется. Он диссоциируется – отсоединяется от себя и окружающей среды.

Я так ничего и не поняла. Доктор Ларсон сам словно сомневался в своих словах. А я не была уверена, что он знает, о чем говорит и что пытается объяснить мне.

– Давайте попробуем вот так: у вас когда-нибудь были провалы в памяти? Случаи, когда вы бодрствовали и делали что-то, а потом не могли вспомнить, где были и что делали?

Я кивнула. Наверное, в этой словесной каше и кроется зерно истины, потому что у меня действительно случались провалы, иногда на много часов, непонятно почему. Это началось, еще когда мы жили с матерью. Иногда дорогие друзья уводили меня в спальню, а потом я не помнила ничего о том, что там происходило, только как заходили. А потом я сразу оказывалась в гостиной перед телевизором, как будто ничего не произошло. Но такие пробелы не ограничивались дорогими друзьями. Даже когда мы жили у Рутов, временами я делала вещи, о которых потом не помнила. Я никому об этом не говорила и очень долго набиралась решимости, прежде чем довериться Эмили – уже когда мы учились в девятом классе.

– Можно кое-что у тебя спросить? – начала я по дороге к остановке автобуса. К тому времени мы уже стали стесняться, если Далила подвозила нас в школу.

– Конечно, – отозвалась она.

– Помнишь, пару недель назад ты дико разозлилась на меня за то, что я поговорила с Крисси после урока, и мы поссорились?

Эмили закатила глаза и кивнула.

– Конечно помню. И мы до сих пор с ней не разговариваем.

Эмили трудно давалась математика, даже в начальных классах, а чем дальше, тем труднее. В начале четверти, когда у нас началась алгебра, всех учеников разделили на группы с учетом способностей. Учителя делали вид, будто эти самые способности здесь ни при чем, но все прекрасно понимали, в чем дело. Эмили определили в группу с другими отстающими по математике, но, в отличие от нее, у которой с другими предметами было все в порядке, остальные дети заваливали практически все. Над ними еще с первых классов издевались и считали недоумками. Дотянув до старших классов, они уже вовсю глотали таблетки, прогуливали уроки и воспринимали в штыки все, что исходило от школы. Эмили впервые определили в такую группу, и она чувствовала себя полной двоечницей.

Крисси поймала ее в коридоре после урока, когда нам выдали списки.

– Похоже, ты попала в группу для тупорылых, – пропела она, а две ее подружки стояли рядом и ухмылялись.

Эмили сверкнула на них глазами, но промолчала.

– Какая жалость. А я вот попала в продвинутую группу по математике. Пожалуй, уже понятно, кто поступит в колледж, а кому придется в фастфуде бургеры переворачивать.

Все вокруг засмеялись, а Эмили залилась яркой краской. Вечером она заставила меня поклясться, что я никогда больше не стану говорить с Крисси. Мне было несложно это пообещать. Кто обидел Эмили – обидел и меня. Однако через несколько дней Эмили увидела, что я разговаривала с Крисси и ее подругами в школьном коридоре. Она набросилась на меня, крича, что я нарушила свое обещание. Проблема заключалась в том, что я не помнила об этом разговоре. Помнила, как выходила из столовой, а потом сразу оказалась на уроке по мировой истории. Два урока куда-то делись. Вместо того чтобы признаться Эмили, что ничего не помню, я наплела, будто бы Крисси пыталась выяснить, как извиниться перед ней за свои слова. Этот обман лежал у меня на сердце, пока я не решилась рассказать правду.

– Странная вещь: я не помню, что разговаривала с Крисси в коридоре. Честное слово. Вообще ноль воспоминаний. И такое со мной уже не первый раз. А с тобой такое случается когда-нибудь?

Эмили обхватила меня руками и прижала к себе.

– Господи, я и понятия не имела, что у тебя тоже так бывает. Стоило тебе сказать, давно хотела, даже пыталась, но уж больно это стремно. Когда мы были маленькими, вообще постоянно происходило. – Мы шли, держась за руки, и у меня словно камень с души свалился. – Помнишь, я все время воровала обеды у Боба, а он меня ловил?

Я кивнула. Уже давно, в то время, когда Эмили никак не могла наесться, сколько ей ни дай, и все шкафы и холодильник запирались на замок, она начала воровать еду. Ее не раз ловили на этом, находя под кроватью останки обедов, которые Далила каждый день собирала Бобу: огрызки бутербродов и пустые пакеты из-под чипсов. Она всегда все отрицала, но никто ей, конечно, не верил. Даже я.

– Понимаешь, я знала, что делала это. Как и все вы знали, что это я. Но, ей-богу, сама не понимала, как это получалось. Я не помнила, что таскала эти обеды. Ни единого раза. Будь уверена, Бетти, мне это знакомо.

Мы стали рассказывать друг другу о провалах, особенно тех, которые нас пугали, и это стало еще одним нашим секретом, который я не открывала еще никому. И никто еще не спрашивал меня об этом.

– Провалы в памяти – это важный симптом в вашем диагнозе. Ваша личность разъединена, расколота на несколько разных частей. В диссоциативных состояниях люди иногда действуют совершенно иначе, чем обычно. В очень тяжелых случаях у некоторых развиваются другие состояния личности, а иногда они даже ведут себя, как другой человек.

В какой-то момент он достучался до меня, но теперь я снова перестала его понимать. У меня расколота личность?

– А от чего у человека возникает диссоциативное расстройство? – спросила я.

– Почти всегда причиной является тяжелая травма. Экстремальная диссоциация, про которую я говорил, возникает у многих от чудовищной запущенности и жестокого обращения. Подобное вы пережили в раннем детстве. Вы, однако, продемонстрировали невероятную устойчивость – внимание и забота помогли вам выправиться. Когда речь идет об устойчивости, мы знаем, что определенные факторы служат защитой, и это помогает спрогнозировать, насколько хорошо человек перенесет травму. Я считаю, что в вашем случае столь высокий уровень устойчивости обусловлен тем, что защитным фактором для вас служила Эмили. И это объясняет, почему ее смерть повлекла за собой уход от реальности.

– Все равно не понимаю.

Однако мне хотелось понять. Нужно было выяснить – что, по их мнению, со мной не так.

– Позвольте мне попробовать объяснить иначе. Травма, полученная вами в раннем детстве, предрасположила вас к диссоциативному расстройству, но благодаря вашим с Эмили отношениям вы смогли сохранить определенную стабильность. Когда она умерла, ваша ослабленная психика с этим не справилась, и поэтому вместо того, чтобы принять реальность ее смерти, вы продолжали жить так, будто она жива.

– Она действительно умерла два года назад?

– Да. Уверяю вас, Эмили уже два года нет в живых.

– И это не тест? Вы не пытаетесь меня развести?

– Наоборот, я пытаюсь вам помочь. – Он замолк, вглядываясь мне в глаза в поисках зацепок. – Я не собираюсь вам лгать. У вас очень серьезное расстройство психики. Я никогда не видел, чтобы кто-то был столь оторван от реальности, но в то же время умудрялся вести относительно стабильную и нормальную жизнь.

Если это правда, то я и сама не понимала, как мне это удавалось. Эмили по-прежнему оставалась для меня реальной. Такой же реальной сегодня, как и две недели назад. Я пожалела, что диссоциативные расстройства не входили в мой курс «Введение в психологию». Мы не изучали ничего из того, о чем он рассказывал.

– Пожалуй, давайте продолжим на следующей сессии, время уже почти закончилось, – предложил доктор Ларсон. – Я очень доволен вашими сегодняшними успехами.