Утром меня разбудила Полли, затопив комнату светом флуоресцентных ламп. Хотелось натянуть на голову одеяло, но я спустила ноги на пол и стащила сумку со стула, куда вчера вечером ее положила Фелиция. Далила хорошо собрала вещи: все мои любимые футболки и джинсы. Пока я переодевалась, Полли не стала отворачиваться, как вчера Фелиция, но мне было все равно.

– Пора завтракать. Твой поднос уже принесли. Вчера ты ушла спать рано и не успела выбрать меню на сегодня, поэтому получишь стандартный завтрак. Не забудь заполнить форму вечером – все пациенты составляют себе меню на следующий день накануне, – объясняла Полли, пока мы шли в общую комнату.

Еда меня не волновала. Я вошла в комнату словно в трансе. Все уже сидели за столами, кроме Розы. Я задумалась, где она, но потом вспомнила – ее приговорили к изоляции за вчерашнюю истерику. Я села в углу одна, ни на кого не глядя. С утра совершенно не было настроения поддерживать беседу. Уставилась на поднос: кукурузные хлопья, оладьи, омлет, тост. От одной мысли проглотить что-нибудь из этого меня замутило, и я решила ограничиться кофе и стала медленно прихлебывать его, хоть он и оказался чуть теплым.

Вчера у меня был план, но сегодня утром от него не осталось ничего. Вчера меня держало весь день на ногах желание успеть выйти отсюда, чтобы меня похоронили вместе с Эмили. Теперь, когда я узнала, что ее уже похоронили и такая возможность исчезла, никакого смысла напрягаться нет. Мне все равно предстоит упокоиться одной, наверное, даже не с ней рядом. Хотелось только одного: забраться обратно под одеяло и заснуть. Я впервые в жизни поняла, почему Эмили столько спала – так становишься ближе к смерти, хоть физически и не умираешь.

Я уверяла себя, что пусть и не лягу с ней в одну могилу, но скоро за ней последую. Повторяла это снова и снова, пока пила кофе, боясь, что иначе просто перестану функционировать или разрыдаюсь и не смогу остановиться. На миг передо мной мелькнуло искаженное болью утраты лицо Далилы, и я осознала, насколько эгоистичным был мой план. Я невольно задумалась, чувствуют ли то же самое пациенты с неизлечимой смертельной болезнью, когда решают закончить свою жизнь. Я читала, что, терзаемые нестерпимой болью, они сознательно выбирают смерть, отказываясь от борьбы за мучительное существование. Раньше я этого не понимала, но теперь поняла.

Мы с Эмили составляли единое целое, в котором я была лишь половинкой. Мы вместе пришли в этот мир и никогда не жили врозь. Ни одного дня. Первые семь лет я не разлучалась с Эмили ни на секунду. Она всегда была на расстоянии вытянутой руки. Наши мозги словно сшили, так что невозможно определить, где заканчиваюсь я и начинается Эмили. Даже когда нас забрали у матери и пытались разделить, это не удалось. За все двадцать лет жизни мы ни разу не спали отдельно. Мы договаривали друг за друга предложения и всегда заранее знали, кто что сделает. Бывало, что мы одновременно начинали петь одну и ту же песню. Мы смотрели на мир одними глазами, одинаково чувствовали и одинаково думали, понимая друг друга без слов, как сросшиеся близнецы, которых не разделили после рождения.

А теперь казалось, что мне отрубили часть тела. Я словно пережила ампутацию и, как всегда бывает в таких случаях, изнемогала от адской фантомной боли в потерянной конечности. Каждый, кто лишился части тела, испытывает жгучую пульсирующую боль, будто она еще там, – так и мне никогда не избавиться от пустоты на месте Эмили. Некоторые привыкают жить с фантомной болью, но только не я. Теперь я обречена вечно бродить в тени невидимого призрака моей потерянной половинки.

Кофе кончился, и я уставилась на стоящую передо мной тарелку. О еде уже не могло быть и речи – горло сдавило, а желудок болезненно сжался. Я бесцельно гоняла омлет по тарелке – интересно, сколько надо отказываться от еды, чтобы начали кормить принудительно, как Розу. Оставалось надеяться, что сначала пробуют методы помягче, а не сразу пихают трубку в нос.

– Элизабет? – послышался голос доктора Ларсона из противоположного угла комнаты.

Я подняла голову. Он поманил меня за собой, и я быстро встала и пошла за ним. Глядя в его обтянутую коричневым пиджаком спину, я прошла по коридору в ту же комнату, где мы сидели с ним вчера, и опустилась на тот же стул. Он тоже сел.

Доктор не стал тратить время на предисловия.

– Итак, как я понимаю, визит родных прошел не слишком гладко?

Я пожала плечами.

– Не слишком.

– Расскажете, как это было?

Мне не хотелось ни о чем говорить. Сегодня я не понимала, какую роль должна играть, и сил подбирать слова не было. Я чувствовала себя пустой, истощенной, но требовалось хоть что-то произнести, иначе он так и сверлил бы меня взглядом.

– Странно получилось. Далила расстроилась, потом я тоже вышла из себя. Мне кажется, она очень тяжело переживает смерть Эмили и ей трудно говорить со мной на эту тему.

– Что еще произошло?

Он так и не достал свой блокнот, и я не понимала, хороший это знак или плохой.

– В конце концов я психанула. Боб проговорился, что они уже похоронили Эмили, – продолжила я.

– И почему это вас расстроило?

Он что, дурак?

– Я хотела пойти на похороны.

Он сменил тему:

– Элизабет, как вы думаете, почему вы здесь?

Зачем он задает мне один и тот же вопрос снова и снова? Розины подсказки оказались неправильными. Они не сработали. Что я говорю не так?

– Я пыталась покончить с собой. Я нашла Эмили мертвой и потеряла голову. Но сейчас я думаю яснее. Я не собираюсь снова повторять эту глупость.

Все это прозвучало донельзя фальшиво.

– Мы собираемся приступить к лечению.

О чем это он?

– Вчера команда решила, что пора приступить к работе.

Работе? Что еще за работа? У меня ни на что сейчас нет сил.

– Вам не кажется странным, что все задают одни и те же вопросы о том, почему вы здесь?

Он что, мысли читает?

Я кивнула.

– И какие чувства это у вас вызывает?

– Как-то странно. Будто экзамен какой-то.

– Здесь нет правильных и неправильных ответов.

Конечно есть, иначе зачем спрашивать одно и то же.

Он сложил руки на столе и подался вперед. Я посмотрела в его карие глаза, но его взгляд был таким пристальным, что пришлось отвернуться. Он и правда пытался прочесть мои мысли.

– Я хочу поговорить об Эмили. Вы готовы говорить об Эмили?

Нет. Я не хотела говорить об Эмили, тем более с незнакомым человеком, который никогда ее не видел и ничего о ней не знал.

– Наверное, – солгала я.

– Хорошо. – Доктор Ларсон кашлянул и перегнулся через стол. Он пересек невидимую черту и вторгся в мое пространство. Изо рта у него несло затхлым кофе и грязными носками. – Предупреждаю сразу: это будет очень тяжело. Однако этого не избежать, иначе вы никогда не поправитесь…

Я не больна.

– Как вы думаете, почему Далила так расстроилась вчера, когда вы заговорили об Эмили?

Мне больше нравилась терапия с Лизой, когда я была маленькой. Хотелось рисовать картинки, играть в игры. В карты. Все равно во что, только не отвечать на его вопросы.

– Она не хотела говорить о похоронах. Скорее всего, потому, что знала, что я расстроюсь, – ответила я.

– Из-за чего расстроитесь?

Я стиснула руки под столом. Он меня нервировал. Еще доктор называется. Меня раздражало, что приходилось разжевывать ему все до малейших деталей.

– Из-за того, что они похоронили ее, не дождавшись, пока меня выпишут. Она знала, что я разозлюсь, потому что не смогла быть на похоронах.

Ну вот. Это понятно или ему надо попроще объяснить?

– Элизабет, я сейчас кое-что скажу, а вы постарайтесь, пожалуйста, слушать и оставаться здесь, со мной.

Я же здесь, перед ним, куда я денусь?

– Далила так расстроилась вчера, потому что похороны Эмили состоялись уже давно, и вы на них ходили. Вы там присутствовали.

Голова закружилась так, будто вот-вот отвалится от шеи и упадет на пол. Что он такое несет? Может, он вовсе не психотерапевт, а на самом деле один из пациентов? Или он проверяет, насколько адекватно я воспринимаю реальность? Пытается сбить меня с толку.

– Вы поняли, что я сказал? – Он говорил медленно, по-прежнему пристально глядя мне в глаза.

Он сумасшедший. Я глянула на дверь. Она заперта, а ключ у него. Меня заперли в одной комнате с маньяком.

Доктор Ларсон продолжал:

– Я предупредил вас, что это будет очень тяжело и сложно… процесс… маленькие шажки…

Заткнись!

Я стиснула челюсти, чтобы не заорать на него.

Заткнись! Нет, он не остановится. Он будет продолжать. Это невозможно.

– Вам, конечно, очень сложно это осознать. Иногда, пережив сильную травму, человек создает себе собственный мир и закрывается в нем от того, что происходит в реальности…

Он сам не знает, что происходит. Он вообще ничего не понимает.

– Человеческая психика очень сильна. Я считаю, что травма от потери вызвала отрицание реальности…

О чем он говорил? Отрицание? Травма? Почему он произносит эти слова? Зачем говорит все это мне? Мне хотелось закрыть уши ладонями, чтобы не слышать его голос. Я беззвучно кричала, а он продолжал буравить меня взглядом.

Заткнись, мерзкий толстяк. Заткнись уже. Я не хочу тебя слушать.

– Реальность такова, что Эмили умерла. Она умерла два года назад и…

Мой мозг превратился в воздушный шарик, а тело стало ниточкой, и эта тонкая ниточка соединяла меня с землей. С рукой Эмили. Но ее рука разжалась, и я полетела. Я летела, а мое тело болталось снизу.

– Дереализация…

Я летела.

Могу я поймать ее? Она здесь? Как выйти из этой комнаты?

– Диссоциация… экстремальный… в некоторых случаях…

Жгучая фантомная боль.

Я растягиваюсь. Я не сплю? Я встала из постели сегодня утром. Да, встала. Выпила кофе.

Я посмотрела через стол на доктора Ларсона. Он так и продолжал говорить. Губы шевелились, руки оживленно двигались. До этого момента он не проявлял никаких эмоций, но сейчас они переполняли его. Я не сомневалась, что он говорил вслух, но его слова уже не достигали моих ушей. Включились сверхспособности, которыми я очень давно не пользовалась. Я начала прибегать к ним, когда мать заставляла нас играть с дорогими друзьями, но потом обнаружила, что можно применять их и в других случаях.

Сверхспособности автоматически включались, когда нас с Эмили приводили в суд – в большой пустой зал с рядами деревянных скамей, как в церкви. Мы с Эмили сидели рядом, держась за руки, на неизменно ледяных алюминиевых сиденьях перед длинным столом, а по обе стороны от нас сидели незнакомые люди. Мы не произносили ни слова, пока нас не спрашивали, потому что как следует научились помалкивать и прекрасно знали, что в присутствии взрослых лучше не капризничать. Вид матери, сидевшей за столом через проход, служил постоянным напоминанием о том, что будет, если мы нарушим правила.

Судья – злая дама – возвышалась над всеми остальными, сидя на своем месте за столом красного дерева. Она говорила нашей матери жуткие вещи, даже доводила ее до слез. Никогда до этого не видела, чтобы мать плакала. Интересно, она практиковалась перед зеркалом так же, как отрабатывала улыбку? Я всматривалась в лицо матери, пытаясь понять, настоящие ли это слезы. Соленые ли они на вкус, если попробовать? Мать всегда сидела на другой стороне зала, даже не глядя на нас. Мужчина, который занимал место рядом со мной и Эмили, приносил с собой забавные запахи. Иногда от него пахло тушеным мясом, и мы с Эмили смеялись потом над этим, когда оставались одни в кровати у Рутов.

Время от времени судья, глядя сверху вниз, начинала задавать вопросы нам с Эмили. Говоря с нами, она вела себя как милая дама, даже иногда улыбалась. Это казалось искренним, но мы все равно оставались настороже, потому что видели, как сурово она обращалась с матерью, и боялись ее разозлить. И мы не хотели говорить ничего такого, что расстроило бы мать. Наши шрамы напоминали о том, что с нами будет, если расстроим. Иногда, когда судья говорила, я переставала слышать ее голос, а через некоторое время не только ее – мой слух перестал воспринимать все остальные голоса, отдававшиеся эхом в огромном пустом зале.

С правой стороны в стене было небольшое окно – там, где сидела мать, у нее над головой. Я выходила из своего тела, вылетала в это окно и садилась на дерево за ним, огромное дерево с большими зелеными листьями. Потом забиралась повыше и находила себе удобное местечко, такое, где можно было сидеть, не боясь упасть, просто сидеть и смотреть. Глядеть на солнце. Чувствовать дыхание бриза на лице. Срывать листья и бросать их. Следить, как они, кружась, падают на землю.

Я снова залезла на дерево и начала срывать листья. Бросила вниз большой красный лист.

Лист упал на землю и напугал меня. Я ощутила вокруг какое-то движение. Другие люди. Рядом сидела Роза и о чем-то болтала. Я огляделась.

Это не кабинет доктора Ларсона. Я вырвалась. Я все еще дышу. Слышу голос Розы. Кончилось. Слава богу, кончилось.

Я заставила себя прислушаться к Розе. Иногда, после того как я выходила из тела, вернуться назад было трудно.

– И больше никаких поблажек. Представляешь? Один косяк. Один день – и всего лишили. Как будто я вообще ничего не заслужила за все это время, – тараторила Роза. – Ненавижу эту больницу.

Я кивнула в знак согласия.

Я была так рада, что наконец на свободе и что это кончилось – не надо сидеть перед доктором Ларсоном и слушать его голос, его дурацкие речи, его нелепые идеи.

– Ты уже встречалась с командой? Они сказали, когда тебя отпустят? – спросила Роза.

– Не-а. Ничего они мне не сказали.

Они не сказали мне ни слова правды. Я слышала, что психологи морочат людям головы, но пока общалась только с Лизой, а та никогда не пыталась пудрить мозги, как доктор Ларсон. Он пытался одурачить меня. Но почему? Зачем ему это надо? В чем смысл?

– Полный дурдом, – продолжила я. Почему-то я не боялась открыться ей, а выговориться хотелось. – Эти врачи реально клюют мозги.

Она рассмеялась, закинув голову.

– У-у, да. Я прекрасно тебя понимаю. Первый раз здесь – вообще капец. Ты вообще без понятия, как играть в их дебильные игры. Но научишься, просто нужно время. Хотя тебе повезло – ты пропустила утреннюю группу.

– Сегодня была группа?

– Ага. Но ничего интересного. Не то что вчера. – Она снова рассмеялась. – Честно говоря, мне даже нравятся эти вспышки. По крайней мере, не скучно.

Эмили бы…

Я осеклась.

Почему доктор Ларсон сказал, что Эмили умерла два года назад? Это не могло быть правдой. Я не сошла с ума, а только сумасшедшая могла бы считать Эмили живой, если та на самом деле мертва. Как же тогда я жила с ней два года? Я каждую ночь прижималась к ней, слушала, как бьется ее сердце, сжимая ее в объятиях, чувствовала на шее теплое дыхание. Доктор Ларсон просто лгал. Другие люди тоже ее видели и говорили с ней – тот клерк на автозаправке, как только Эмили входила, сразу тянулся за ее любимыми сигаретами. Наши соседи тоже знали ее и заговаривали с ней, когда она доставала из ящика почту, особенно миссис Джасберсон. Даже бариста в кофейне недалеко от нашего дома регулярно общались с ней. Кофейня была единственным местом, куда Эмили ходила одна даже в самом мрачном состоянии. Когда я наведывалась туда, они спрашивали о ней и помнили ее предпочтения, как и мои – большой латте с ванилью и одним шотом эспрессо, обезжиренное молоко.

Разве стал бы кто-нибудь делать вид, что она есть, если бы ее не существовало? Боб и Далила не раз говорили с ней по телефону, даже когда она отказывалась с ними встречаться, а уж более здравомыслящих людей и не сыскать. Вся эта история насчет того, что Эмили умерла два года назад, – какая-то небылица. За всем этим стояло что-то другое, и я решила непременно выяснить, что именно.