Город пролетал за окном такси. Могла бы взять элитное, но сэкономила. Мысли метались: папа убьёт меня. Голосом. Взглядом. В последний раз, когда он смотрел на меня — это был не гнев, это было презрение. Холоднее льда. Глубже ненависти. Хотя я просто не на отлично сессию сдала, мне опять не светила повышенная стипендия. Что я скажу? «Прости»? За что? За пьяный дебош? За полицию? Он даже на звонки не отпевал. Поэтому и ехала домой. Он отпуск взял на пару дней.

Мысли перекочевали к Матвею. А вообще в каком статусе мы с ним, и каков уровень наших отношений по шкале: «Секс без обязательств — моя будущая супруга».

Москва, хорошо зарабатывающий молодой муж. Я спокойно уеду. Я ни о чём не буду жалеть. Здесь, кроме Аллы и не было ничего. Парни изменяют, подруги будто заклёвывают регулярно…

Я никого не любила, никого не хотела...

«Всё в порядке?», — отправила Матвею

«Занят. Целую», — пришло почти сразу.

«Как освободишься, напиши, пожалуйста»

Ответ не пришёл.

Надо к папе… Не только ради квартиры и денег. Хотя и ради них тоже.

Такси приехало в спальный, но очень уютный район, который утопал в деревьях. Я вышла из машины. Вначале забежала в магазинчик знакомый, чтобы папе торт купить. Надо подлизаться.

Двинулась к нашей квартире, где я прожила почти всю жизнь. Здесь в округе жили мои друзья и подруги, здесь недалеко и тусовались у спортивной площадки.

Всё же было нормально в нашей семье, могли бы и дальше так жить…

Мама с папой знали друг друга со школьной скамьи, и зажигали в юности. Встречались, потом расстались, потом опять встретились, залетели мной и решили пожениться. Лично мне было очень неприятно, что «залетели». Папа строго со мной, а в последнее время, как появилась у него эта дура, так я вообще стала лишней. Любовница у него пару недель назад завелась.

У папы свой бизнес, мамин он отжал и продал. И квартиру заставил переписать на него. Пьяная мама согласилась.

Обманули, бросили.

А до этого случая… До смерти ребёнка. Всё было отлично. Наша семья была великолепной! Папа с мамой работали, мы учились, ездили вместе отдыхать. Потом мама забеременела, родила мальчика Данила. Мы с Аллой обожали его.

Данил родился здоровым, красивым, четыре килограмма веса. Он развивался очень хорошо. Папа с рук не спускал, мы ручки-ножки целовали. И весь мир крутился вокруг малыша, в любви и взаимопонимании.

Данил был просто ангельской красоты. Столько фотографий!

До трёх лет.

Мама возила его в бассейн. В тот день машина её была в ремонте, и она вызвала такси, сама села вперёд, Данил сидел на заднем сиденье, в специально оборудованном кресле. Выскочил грузовик… Убил водителя и моего брата, а на маме ни царапины. За это почему-то мы все её ненавидели.

Какая же я дура! Вместе с бабкой и папкой считала, что мама тоже должна была убиться в той аварии, раз Данил умер.

Надо сделать акцент, что Алла единственная так не думала, хотя всех нас, бездушных тварей младше!

Мы сразу от мамы отвернулись. Папа перестал ночевать дома ещё до похорон. Я ушла в тусовки, часто ночевала у бабушки, и Аллу забирала. Мама спилась очень быстро. Она творила страшные вещи! Безобразничала. Хулиганила, позорила нас. Пыталась она вылезти из алкоголизма, не могла. А потом исчезла.

Алле говорила, что ушла в реабилитационный центр. Но видимо опять вляпалась. Папе расскажу, что меня на улице чуть не выловили. Аллу уже предупредила, чтобы в оба смотрела.

Дверь в нашу квартиру деревянная, тяжёлая. Знакомая до каждой щербинки. Я замерла, сжимая в потной ладони пластиковый пакет. Внутри — торт «Прага», любимый папин торт. Жалкая, глупая попытка загладить вину за вечеринку, где царил беспорядок. А он теперь перестал брать трубку.

Увидеть его глаза. Просто чтобы... чтобы что? Чтобы он снова посмотрел на меня не как на обузу?

Я вздохнула полной грудью, вдыхая знакомый запах старого дома. И нажала на кнопку звонка. Внутри раздался гулкий равнодушный звук. Сердце колотилось где-то в горле. Вместо шагов за дверью — тишина. Потом — щелчок замка.

Дверь открылась. Но на пороге стоял не высокий, чуть сутулый и тучный силуэт отца. Передо мной была... тётя Марина. Некогда ближайшая мамина подруга. Та самая, которая утешала маму в первые месяцы после развода, когда мир рухнул. Та, с которой они с мамой пили чай на кухне, плакали и смеялись. Марина. В папиной квартире. В махровом розовом халате, который я узнала. Это был мамин подарок на Новый год. На ногах у Марины — стоптанные розовые тапочки-зайчики, тоже мамины.

— Эллочка? — голос Марины был удивлённым, но... спокойным. Слишком спокойным. Она поправила влажные пряди волос, как будто только что вышла из душа. — Ты что здесь делаешь?

Я застыла. Мозг отказывался воспринимать происходящее. Марина? Здесь? Сейчас? В мамином халате?

Я, конечно, слышала от бабки, что любовница… Но одно дело — услышать, другое — увидеть насколько тут всё запущено. И… Это же мамина одежда!

— Я... к папе, — выдавила, чувствуя, как немеют губы. — Он дома?

Марина мягко улыбнулась и пропустила меня внутрь. В квартире пахло кофе и... чужими духами. Не мамиными.

— Макс? Нет, его срочно вызвали на работу. Час назад уехал. А я... — она развела руками, демонстрируя свой халат и своё присутствие, — помогаю разобрать хлам на балконе. Знаешь, он тут столько всего старого накопил. — Её голос звучал неестественно бодро.

Я машинально поставила пакет с тортом на тумбочку в прихожей. Взгляд цеплялся за детали: папина куртка висела не на своём крючке, на полке вместо маминой вазы стоял какой-то безвкусный стеклянный шар. На вешалке висело лёгкое пальто Марины. Как у хозяйки.

— А своего халата нет? — я услышала свой хриплый и чужой голос. — Или то, что он брендовый, затмило предательство перед подругой?

Марина вздохнула, словно ожидала этого. Её лицо стало серьёзным.

— Элла, не надо так. Я знаю, тебе тяжело. Но жизнь продолжается. Твоя мама... — она запнулась, подбирая слова.

— Мама старается! — вырвалось у меня, и голос дрогнул от внезапной ярости. — Она борется! У неё куратор, он ей реально помогает! Она почти не пьёт! Она выкарабкивается! А ты... — ткнула пальцем в Марину, моя рука дрожала, — ты здесь! С ним! В её халате! Ты же была её подругой! Как ты могла?! А я бабушке ещё не верила! А ты уже переехала и наш балкон разбираешь.

— Заебали бегать по очереди! Мать была недавно здесь! У неё другой мужик. Она трезвая, если что. А мы… — Марина опустила глаза. Потом подняла. И в них не было ни капли раскаяния. Только усталое понимание и... что-то ещё. Что-то твёрдое. — Элла, жизнь — сложная штука, — тихо сказала она. — Я не оправдываюсь. Но мы с Максимом вместе. Уже… Что б ты знала, десять лет.

— Сука! — я схватила торт и швырнула в неё. Жалко, не попала, она увернулась.

Женщина напала на меня и схватила за плащ, потащила к двери.

Я от такого не сразу стала сопротивляться, а потом было поздно, меня вышвырнули.

— И мы ждём ребёнка!

Дверь захлопнулась перед моим носом.

Ребёнка? Папиного ребёнка? От Марины? Пока мама билась в алкогольном аду, пытаясь выбраться, он... они... Они маме изменяли ещё десять лет назад, когда я в пятый класс ходила!!!

Вечеринка. Разбитые бокалы, запах пива, громкая музыка, за которую я так корила себя... Куда-то улетело чувство вины, сменившись всепоглощающей волной горя и ярости за маму. За ту, кого предали двое самых близких людей.

Я отшатнулась и пошла вниз.

Ни слова. Ни крика. Только холод, сковывающий тело. Поворот. Рывок к двери. Рука сама нащупала холодную кнопку. Жаркий двор. Глоток воздуха.

Десять лет!

Я уходила из этого места навсегда. Печатала быстро отцу:

«Твоя беременная блядь сказала, что ты с ней уже десять лет. Ты омерзительный урод и предатель! На чужом горе своего счастья не построишь. Подавись своей квартирой! Бабушке и Алле я всё расскажу!»

Заблокировала.

Прочь от этого дома, пропитанного ложью и предательством. Прочь от женщины в мамином халате, которая ждёт ребёнка от отца. Прочь от своей ничтожной вины, растворившейся в куда более страшной боли.

****

Я ворвалась в бабушкину квартиру ураганом, сметающий всё на своём пути. Запах старых книг и лекарств, обычно такой уютный, сейчас резал ноздри. Бабушка сидела в своём удобном кресле у окна и вязала что-то спицами, очки съехали на кончик носа. Она подняла голову.

— Элла? Что случилось?

— Что случилось?! — голос сорвался на крик, и слёзы, копившиеся всю дорогу, хлынули потоком. — Папа! Папа и эта… Марина! Они вместе! Она у него живёт! В маминой квартире! В мамином халате ходит! И уже беременна! Беременна, бабуля!

Бабушка побледнела. Она отвернулась от меня, продолжив вязать.

— Я рассказывала вам об этом.

— Ты сказал: «вроде бы». А сама знала, что они вместе! Знала же! Видела! А молчала! Как и все! Ба! Они вместе десять лет…

— Весь в своего отца. Кобель, — фыркнула бабка. — Пусть бы мёртвого родила.

— Тьфу! — вырвалось у меня, естественно без плевка. — Да папа не в деда, а в тебя! Не захлебнись своим ядом.

— И тебе того же желаю, — усмехнулась старуха, и я подавилась словами.

Плечи опустились, тут много открылось уже во мне.

— Не проживите такую жизнь, какую я хлебнула. За вас молюсь, этих уже не изменить.

Видела, как бабушкины глаза наполняются слезами, но не могла остановиться. Боль была слишком сильной, гнев слишком яростным.

Я — обиженный ребёнок, брошенный родителями! И дело не в эгоизме, а в том, что меня реально кинули, с Аллой на руках. Не бабка, а я занималась уроками и сопровождала сестру везде. Когда мама пила, а папа блядовал.

— Он предатель! — выпалила я. — А вы все… вы все предатели! Маму не поддержали! Бросили! И ты тоже! Ты виновата! Виновата! А я повелась… Но я не буду такой. И Аллу надо забирать из вашего змеиного гнезда.

Я больше не видела бабушку. Видела только предательство. Кругом. Со всех сторон. Отца, Марину, весь этот мир, который допустил, чтобы мама страдала в одиночестве, а отец создал новую семью с лучшей подругой жены.

Ненависть, острая и жгучая, заполнила всё внутри.

— Я вас всех ненавижу! — выдохнула я, задыхаясь от слёз. — Всех!

Развернувшись, влетела в свою бывшую комнату. Хлопнула дверью, щелкнула замком.

Я рухнула на кровать, уткнулась лицом в подушку, которая все еще пахла домом, но теперь этот запах вызывал у меня лишь тошноту. Тело сотрясали беззвучные рыдания.

Все рухнуло. Окончательно и бесповоротно. Папа, бабушка, связь с прошлым, с детством — все превратилось в прах.

Рука сама потянулась к телефону. Сквозь слёзы видела расплывающийся экран. Не стала искать имя в списке, просто ткнула пальцем в иконку мессенджера и набрала первое, что пришло на ум. Короткое, кричащее от боли сообщение:

«Всё кончено. Папа с подругой мамы. Она беременна. Во всём виновата бабушка. Маму никто не поддержал. Все предали. Ненавижу всех. Я одна. Во всём мире».

Отправила. Адресат — Матвей.

Телефон завибрировал почти сразу. Я, всхлипывая, протёрла глаза, чтобы разглядеть экран.

«Элл... Чёрт возьми. Я так волнуюсь. Ты где? Дома? У бабушки? Ты в безопасности? Ты не одна. Я здесь. Всегда. Скажи, где ты? Я вырвусь и сразу приеду».

«А я не хочу, чтобы ты приезжал!»

«Жаль».

Просто слова. Никакой мудрости. Но в них была такая искренняя тревога, такая готовность быть здесь и сейчас, такая... ненавязчивая поддержка. И это сердечко, которое он послал, оно не казалось фальшивым. Не таким, как у всех остальных.

Я всхлипнула, глядя на экран. Слёзы текли, но волна панического одиночества немного отступила.

Надо жить дальше.

Прижала телефон к груди, как спасательный круг. За дверью тихо плакала бабушка. В квартире отца праздновала свою победу Марина. Мама, наверное, боролась где-то со своими демонами, не одна, может с куратором.

Мир не рухнул. Он просто меняется. И мне надо бы...

Ещё что-то написал? Я улыбнулась и прочитала сообщение. Но оно было от Егора.

«Эл, привет. Ты как? Вчера было круто, да? Слышал, как оторвалась. Скучаю по тебе, солнышко. Встретимся? Выпьем кофе, как раньше?"

Егор. Тот самый, чья измена с козой Дашей разбила сердце. Ирония была горькой: пока я чуть не опозорилась в полиции и падала в объятия соседа, он гулял с новой пассией. И с Матвеем я из-за его измены…

Егор всё равно писал. Потому что знал, что я слабая. Потому что я всегда прощала.

Я смотрела на его имя, чувствуя, как старый знакомый яд: смесь обиды, тоски и глупой надежды, начинает проникать в кровь. Палец дрогнул.

"Привет. Жива. Тоже тяжело. О, я вчера погуляла! Так оторвалась, что сейчас невероятно».

Егор заткнулся. Думал я буду ныть в очередной раз, что с другой гулял?

Да, пошёл ты!

И вот оно время вечернее, и чувство подползающей ночи. Когда тусовки начинают движение.

Тут же затрещали другие сообщения. Групповой чат «Тусовка_не_спит». Фотография с ночного задержания.

"Элла, чего молчишь? Вечер удался же! Есть что вспомнить! Го сегодня ещё?

Барыга новый классный привёз...

"А песни! Мы же всю дорогу в автозаке пели!"

"Димон, ты помнишь, как ты требовал в отделении лупу для осмотра наручников?)))"

"Поль, ты вчера была огонь! Как ты того мента довела!"

Я читала, и странное оцепенение охватило меня. Вечеринка «удалась». Полиция, стыд, отец, бабушка, Матвей, закончившиеся деньги... Всё это тонуло в весёлом гуле сообщений. «Есть что вспомнить!»

Да. Вспомнить, как моя жизнь трещала по швам.

Но они видели только драйв, только адреналин. Им понравилось.

И я была частью этого безумия!

Звездой этого позорного цирка. И это ощущение — быть замеченной, быть «огнём», быть причастной к этому дикому, живому хаосу — было единственным теплом в ледяной пустоте.

Страх и ненависть, стыд, неловкость, пустая карточка... Все это вдруг отступило, уступив место одному простому импульсу: бежать. К ним!

Бежать от тишины бабушкиной гробницы. Бежать от своих мыслей. Бежать в шум, свет, в знакомый беспредел, где боль можно заглушить громкой музыкой, а стыд еще одной дозой адреналина или чего покрепче. Где любой позор превратиться в легенду тусовки.

Я вскочила с кровати. В ногах не было ватности. Тело, скованное апатией, вдруг ожило на волне этого дешёвого, но такого нужного азарта. Я распахнула коробку с косметикой, стала рыться в собранных чемоданах, ища подходящий наряд.

Перед зеркалом преображалась. Тонким карандашом подводила глаза, делая взгляд дерзким и безразличным. Румяна на скулах, чтобы скрыть бледность и следы недосыпа. Помада ярко-красная, прямо сигнальная. Взмахи кистью резкие. Я рвала, я метала. Я требовала движения. Движения!!!

Надела самое вызывающее из того, что нашлось в коробках: короткие шорты поверх чулок, облегающий топ, ветровку. Броские серьги. Туфли на каблуке. Готово! Надеялась, что не будет холодно ночью. А лучше, чтобы было жарко.

Ну, что Егор, я иду к тебе с новостями! И я сделаю это при всей тусовке.

Уверенная. Безбашенная. Готовая снова нырнуть в водоворот событий.

Последний взгляд на телефон. Матвей снова писал.

Но я выключила экран. Егор ждал. Друзья звали. Вечеринка продолжалась. Финансы, квартира, отец... Всё это могло подождать. Сейчас нужно было просто двигаться из тишины в уличный гул, из одиночества в толпу. Раз жизнь — дерьмо, то и я буду такой.

В прихожей Алла смеялась надо мной, жуя зелёное яблоко и держа в руках учебник.

— По наклонной? — посмеялась она.

— Люблю тебя, сестрёнка, — улыбнулась ей и поцеловала в щёку. — Учись, в Москву поедем!

— Ты бухнула что ли? — дурёха моя хихикнула.

— Нет. — Подмигнула ей и вышла из квартиры на свободу.

Я зашагала быстро, почти побежала навстречу ночи, которая, как я знала, не принесёт ничего хорошего, но которая хотя бы не была тишиной.

«Где сейчас? Пиши мне, пожалуйста».

«У бабушки».

Соврала.

В этот момент Матвей казался мне душнилой и совсем неинтересным. Казался...