Я потянулась за чашкой с уже остывшим чаем. Вдруг расцвела для новой жизни. Конечно, добью учёбу. Образование, которое мне пригодится только для хороших посиделок, чтобы спорить на философские темы. А я же хотела заняться флористикой. Матвей попросил подумать, и мысль, что я хочу цветочный магазин, как когда-то был у моей мамы, теперь не выходила из головы.

Матвей уехал прямо ночью. Ему позвонили, он сорвался. Такая работа... Я должна уметь занимать себя.

И утром не вернулся. Всего несколько предложений, чтобы я не волновалась, что всё хорошо. Я… Просто написала, не кинул ли он меня.

Нет. Обещал, что всё хорошо.

Надела трикотажное платье по фигуре, привела себя в порядок. В магазин схожу вот такой красавицей. Но всё пошло не по плану, как обычно у меня бывает.

Вот бы по плану цветами заняться.

Вдруг телефон задрожал снова. Не чат. Мама. Я улыбнулась, ожидая обычного тёплого вопроса: «Как дела, доченька?»

Как хорошо наконец-то осознать, что тебя очень сильно любят. И как прекрасно, что мама больше не пьёт. Она не болеет!

Голос мамы в трубке был таким же тёплым, но в нём прозвучала трепетная нотка, почти извиняющаяся:

— Эллочка, родная моя... Слушай, тут такое дело. Сима велит улетать в Москву. Очень важно его слушать. У него тяжёлая работа. Чтобы быть в безопасности, мне надо лететь. Отменить нельзя. В общем, очень важно. Улетаю. Сейчас.

Я замерла. Чашка со звоном опустилась на блюдце.

— Улетаешь? Сейчас? Надолго? — голос звучал выше обычного.

— Навсегда, доченька. Мы там жить будем.

— О! Как здо́рово, мама!

— Но я... я так переживаю, что оставляю вас одних именно сейчас, после всего.

— Всё хорошо, мам! — я выдавила из себя бодрость, стараясь заглушить внезапный холодок внутри. — Всё отлично! Лети спокойно! Я…. Я парня нашла, он тоже из Москвы!

— Ничего себе, — усмехнулась мама.

Я замерла. Мамин голос, её тепло, её сияющее присутствие, наполнило утро. И вдруг улетает… В Москву. Навсегда.

Одиночество обрушилось на меня внезапным тяжёлым камнем. Я так за неё испугалась! Тревога неизвестно откуда взялась. Что значит «тяжёлая работа у него»?

Я вскочила. Надо ехать! Мысль пронеслась в голове яркой, вспышкой. Надо в аэропорт. Схватить маму за руку. Поцеловать! Убедиться, что с ней всё в порядке. Иначе не успокоюсь.

— Мама! А когда? Я успею тебя увидеть?! — уже в прихожей, залезала в туфли.

— Конечно, если только поторопишься.

— Мама я приеду! Мамочка, не улетай! Сейчас.

Я металась по комнате, хватая то одно, то другое, роняя и поднимая. Дыхание сбилось. Руки дрожали.

Опоздаю! Самолет улетит! Мама уедет!

Бросила последний взгляд на квартиру и рванула к двери.

Тревога, но и радость.

Я маму поеду провожать. Она улетает в светлое будущее, где мужчина сильный её любит. А он любит! Это было видно по нему.

Наконец-то, у неё всё будет в порядке.

Я вылетела из подъезда и направилась к проспекту, где обычно можно было поймать такси.

Матвею на ходу отправила:

«Моть, я в аэропорт, маму провожу. Не волнуйся»

А он не ответил.

С безумной скоростью неслась к дороге, к такси, к аэропорту... к маме, которая была любимая.

****

Полоса чистого асфальта уходила вдаль, сливаясь с тёмным горизонтом. По краям идеально подстриженная газонная трава, как на плацу. Ангары из гладкого серого металла стояли ровными рядами. В воздухе витал слабый запах авиационного керосина.

Сердце колотилось, но уже не от страха.

Аэродром встретил не шумом толпы, а стерильным гулом тишины и контроля. Просто это часть для частных самолётов. Вот какой у меня важный отчим. Серафим Сергеевич, между прочим, и встретил меня у входа.

Этот дурацкий коричневый пиджак, как корове седло. Не шло ему это. Серафим Сергеевич либо в водолазке хорош, либо в военном костюме, вот ему он пойдёт идеально. Такой… Человек функция. Функция защиты, наблюдения.

Я его всегда буду бояться, опасаться и уважать.

Он какой-то нереальный шишка! Потому что у него целый отряд бойцов был. Вот они с выправкой в тёмных костюмах и белоснежных рубашках. У красивых парней пистолеты, тёмные очки и рации. Было их человек десять. Все намного выше моего будущего отчима, широкоплечие, крепкие. Обалденные! И ему полностью подчинялись.

— О, кольцо! — я уставилась на жёсткую руку Серафима Сергеевича. Мы как раз встали в терминале под неярким светом, который отражался на появившемся обручальном кольце, что опоясало сильный палец.

— Да, мы поженились с твоей мамой, — он пожал мне руку, но ещё и приобнял, поцеловал в лоб. — Маму поздравь, пожалуйста. Она после этого… Алкоголизма очень потерянная, рассеянная и нуждается в тепле.

— Конечно, — согласилась я. — А вы ей сказали, чтобы в безопасности она была… ну, в Москве. У вас тут неприятности?

— Нет, это работа такая. Но мы с мамой чуть попали под пристальное внимание. Мне будет спокойнее, если она улетит.

— Серафим Сергеевич, — очень строго и холодно обратилась я к отчиму, теперь законному. Вскинула вопросительно бровь. — А нам с Аллой ничего не грозит?

Я задала вопрос и проехалась взглядом по красавцам-охранникам, которые по-солдатски выстроились в строгую шеренгу, ожидая приказа Симакова. И взгляд мой врезался! Прямо со всего маха влетел в стоящего по стойке смирно Матвея!

— Нет, — по-доброму улыбнулся мне Серафим Сергеевич. — К вам приставлены охранники. Просто присматривают за вами.

— Ого, — выдохнула я, покрываясь мурашками. — То есть это мой охранник? — я мотнула головой в сторону Матвея, погибая от обиды!

Охранять приставили!

Он…

Он с самого начала знал, кто я?!

Точно! И имя, и возраст, кто моя мама, где моя сестра. А знакомился!

Вот ведь… А-а-а! Гад!

Ему не нужно было со мной знакомиться. Он своим служебным положением получается, воспользовался.

Меня… Пьяную… Меня из заварушки с Егором, а потом в ротик меня… И жёстко и всяко…

— Охранник? Это теперь так называется?! — закричала я на отчима.

Следил бы за своими похотливыми охранниками, возбуждённые шляются!

И замерла. Не дыша.

У Симакова лицо стало каменным. Глаза, как у зверя какого-то начали выцветать. Напряглись мышцы, заиграли под скулами.

И я такой страх испытала!

Только что, вспыхнув от гнева на Матвея, я за парня своего испугалась и похолодела.

Мотя ведь на работе, а я такое сказала. Я его подставила!

Отчим, который не знал о нашей связи с Матвеем, отвернулся от меня и от парней, и куда-то в темноту коридора крикнул жёстким голосом, похожим на гром:

— Костомаров!!!

Меня передёрнуло, я закрыла рот ладонями.

Матвей сделал три чеканных шага к Серафиму Сергеевичу. Ни один мускул не дрогнул на его любимом мной личике. Мой Мотечка был холоден, прекрасен и…

Бедненький! Сейчас его за меня на блины раскатают.

— Нет, Серафим Сергеевич! — выкрикнула я, ухватившись за рукав уродского коричневого пиджака отчима. — Мотечка не виноват! Он хороший!

Смеялись коллеги Матвея, пытаясь не расхохотаться в голос и не нарушить строгость строя.

Ледяной Симаков с натянутой улыбкой посмотрел на меня.

— Эллочка, девочка, беги к маме, ты ещё успеешь с ней попрощаться.

— Нет! — одёрнула руку, чуть не рыдала. — Матвей не виноват ни в чём!

— Не съем я твоего Мотечку, — прошипел Серафим Сергеевич, сквозь сжатые зубы, при этом не терял улыбку. — Беги, Эллочка. Поддержи маму, ослабла она в последнее время. Всё хорошо.

Матвей без улыбки, бледный, опустил на меня взгляд и неожиданно подмигнул.

Ну, раз так…

Я начала от них отходить.

Всё. Уволят!

Из-за меня.

А я маме всё расскажу. Пусть она пнёт своего нового мужа.

****

Я рванула вперёд, удаляясь от этих мужчин, которых Бог разберёт, что у них там творится, и как они вообще взаимодействуют между собой.

Мне надо успеть вдохнуть мамин запах, почувствовать её тепло, убедиться в реальности этого хрупкого моста между её старым миром и новым. Я верила отчиму — она хрупкая такая стала.

Мы так её обидели!

А она добрая!

У подножия трапа, стояла мама. Не одна, а в кругу обслуживающих самолёт стюардесс.

— Мама! — мой крик потонул в гуле двигателей, но мамочка услышала. Она обернулась, её голубые глаза расширились от радости и лёгкой тревоги. Раскрыла объятия, и я врезалась в них на полном ходу, едва не сбив маму с ног.

— Эллочка! Родная! Ты всё-таки приехала!

Мама сжала меня так сильно, что на мгновение перехватило дыхание. Пальцы впились в спину, как будто мама пыталась впитать меня в себя, унести с собой в Москву.

— Я так боялась не попрощаться! Я не могла... — уткнулась лицом в шею мамы, вдыхая знакомый запах. — Не могла отпустить...

Обнимала маму, дрожа, но теперь дрожь была от наплыва чувств, а не от страха.

Мама отстранилась ровно настолько, чтобы взять моё лицо и заглянуть мне в глаза.

— Я отправила тебе номер Серафима. Милая, это самый надёжный человек в мире! Ты не одна.

— Мама, поздравляю, вы поженились.

— Это ваш с Аллой отчим, — она поцеловала меня в кончик носа, как в детстве. — И вы можете ему доверять.

— Мама, у меня парень есть. Он сделал мне предложение. Он предложил... Мы уезжаем. В Москву. Тоже... Матвей! Он работает на твоего Серафима Сергеевича! Работал…

Я с сожалением оглянулась на терминал.

Слова слетали с губ торопливо и сумбурно, но главное было сказано.

Мама ахнула, её глаза наполнились слезами, но это были слёзы радости и облегчения.

— Это правильно. Очень правильно. На Симу кто попало не работает! Элла, ты нашла свой крепкий тыл.

Она снова прижала меня к себе.

— Я горжусь тобой. Безумно люблю.

Гудок из кабины пилота прозвучал резко, как напоминание. Время вышло.

Мама быстро, почти порывисто поцеловала меня в лоб, в щёку.

— Беги, доченька! А вон он. Он?

Я оглянулась.

Матвей стоял у входа и махал нам рукой.

— Да!

— Крепко держись за него! Звони! Я тебе напишу. Аллу поцелуй.

Мама отстранилась и, не оглядываясь, быстро поднялась по трапу.

Я отходила.

Трап плавно отъехал. Двигатели зарычали мощнее. Самолёт начал медленно выруливать на взлётно-посадочную полосу.

А я стояла и смотрела, как огни самолёта удаляются.

Матвей подошёл вплотную, его рука обвила мою талию.

— Крепкий тыл, — тихо повторила я, глядя на исчезающие огоньки. Слова мамы упали на подготовленную почву. — Чего там Серафим Сергеевич? — тихо спросила я у Матвея, продолжая провожать самолёт взглядом.

— Уволил, — хрипло ответил Мотя.

— Совсем?

— Нет. С этого дела. Мы улетаем послезавтра.

— Это хорошо…

Матвей был рядом, его рука уверенно лежала на моей пояснице, направляя по коридорам. Вышли из аэропорта в тишине, не встретив отчима или его бойцов.

Чёрный внедорожник плавно остановился у освещённой площадки. Мотя, зорко оглядываясь по сторонам, открыл заднюю дверь, помог мне забраться в салон. И сам следом залез.

Здесь, конечно, мы целоваться не стали.

****

Мы лежали в постели, застеленной мягким покрывалом, что уже пропиталось нашим запахом. И смешивался с запахом свежей кофейной гущи, усиливая тихое счастье последнего дня перед отъездом.

За окном моросил мелкий, почти незаметный дождь, покрывая город серебристым налётом, словно сама природа устало и лениво давала повод не вставать с постели.

Матвей тянулся к моей ладони, рисуя на коже невидимые круги, а я, не открывая глаз, прижималась к нему. И день казался бесконечным, безопасным, спокойным, сотканным из мелких ленивых радостей.

— Ты помнишь, что нужно забрать вещи у бабушки до обеда? — тихо спросил он, перебирая мои волосы. — Это как же я влюбился в тебя, девчонка…

— И сестра ждёт... — вздохнула я, открывая глаза и глядя в потолок, — я тоже люблю тебя. Чем дольше с тобой, тем сильнее.

— Давай ещё пять минут полежим, — Матвей потянулся за телефоном, но положил его обратно, увидев мою улыбку.

Чемодан, стоявший у шкафа, и уже куплены билеты на Москву. Но пока только дыхание друг друга, колючая радость предстоящей дороги, нежность в каждом прикосновении.

Вещи у бабушки, прощание с сестрой, аэропорт, родной город, съёмная квартира — всё это казалось сном, пока мы опять целовались, нежились.

Он забрался сверху, устроился между моих ног.

Всё натёрто, но хотелось ещё. Ещё… С каждым толчком жар внутри немного успокаивался. Секс нравился, желание держалось на уровне страсти, хотелось ещё чего-нибудь… И с ним можно пробовать.

Где-то через час, всё так же лёжа в постели, Матвей начал смеяться, как только я произнесла слово — «поспешим». Он, ухмыляясь, ловко целовал меня в нос, затем в лоб, потом снова в нос. И я первая нашла в себе силы, взяв его за руку, скатилась с дивана, увлекая за собой.

Душ совместный, опять же с сексом.

На кухне, торопливо разливая чай, с трудом заставляла себя не смотреть на Матвея.

— Много, у меня жжёт уже все.

Ничего не ответил, только обнимал.

— Я такси вызвал, поедем.

Решила не краситься к бабушке и Алле. Джинсы, широкая кофта и небрежность в причёске неожиданно привлекли внимание парня больше, чем яркий макияж и откровенные шмотки. Старался за руку держать.

В коридоре Матвей помог застегнуть ветровку, руки неловко путались в рукавах, и снова короткий трепетный поцелуй.

Я быстро накинула шарф, и, хлопнув дверью квартиры, побежали по лестнице, смеясь над своей суетой.

Такси ждало у подъезда. В салоне тесно и уютно: в чужой машине пахло морем и лимонной свежестью. Играла музыка и болталась «вонючка» над лобовым стеклом. Работали дворники. Матвей переплетал пальцы, и всё вокруг переставало существовать. Он смотрел на меня, не отрывая взгляда.

Дорога до бабушкиного дома заняла немного больше времени, чем обычно, но это только плюс: можно побыть рядом, вдохнуть родной запах его волос, тихим голосом рассказать о чём-нибудь несерьёзном. И вообще я не хотела бабку видеть. Бабушку… Что-то я развязалась совсем. От истомы и злиться не могла.

Лёгкая тревога и волнение затерялись среди ласковых прикосновений и приятного изобилия времени. Любовь словно окутывала нас коконом, не выпуская ни одной дурной мысли наружу.

Я посмотрела в окно. Мимо проносился город, знакомые дворы, балконы и деревья.

И мне вроде бы и грустно прощаться: дом и улицы казались особенно родными. Иногда взгляд задерживался, и я оглядывалась на дома. Но рядом Матвей, а впереди — Москва, столица, новое дыхание, новые знакомства и вдохновляющая неизвестность. Мама!

Грусть осталась позади, а впереди светлый, звонкий, почти летний воздух, полный предчувствий и надежд.

Матвей чего-то улыбался, вроде натянуто.

— Что опять натворил? — в шутку спросила у него. — Что вид такой виноватый?

Он резко кинул на меня колкий взгляд. И я перестал улыбаться. Но тут же мой боец смягчился и вскинул одну бровь.

— Даже так? — усмехнулся он. — Уже видишь, что я готовлю нечто для тебя?

— Что-о? — немного растерянно посмеялась я, ткнув его в плечо слабым маленьким кулачком.

— Я вчера разговаривал с твоей бабушкой. Она попросила предупредить тебя, что сегодня к ней придут твой отец с... ну, с его женой.

Слова повисли в воздухе, и между нами сразу возникла новая напряжённость. За окном город по-прежнему сверкал зеленью и умывался дождём, а в машине уютно и прохладно, но я резко отстранилась и отвернулась.

Внутри всё сжималось. Было мучительно неприятно думать об отце и особенно о мачехе, чьё появление отрезало что-то важное в моей жизни.

Я люблю маму, доверяю сестре и лишь немного, по привычке, тянусь к бабушке, но мысль о встрече с отцом вызывала протест.

Это не просто непонимание, это почти ненависть: когда родители становятся чужими людьми.

Матвей осторожно поцеловал мои пальцы.

— Я буду рядом всё время. Или... если не хочешь их видеть — сразу уйдём. Но это правильно. Мне надо попросить твоей руки.

Не отвечала.

Чем ближе дом бабушки, тем яснее становилось: сегодня прощаюсь не только с городом, но и с частью своей прошлой боли. Чего тогда папу не увидеть?