Университет встретил меня привычным гулом, запахом пережаренных котлет из столовой и бесконечной суетой в коридорах. Я шла по второму этажу, чувствуя, как каждый мускул в теле ноет после ночи, в которую должна была круто потрахаться, а в итоге проспала как сурок! Домой я так и не пришла — соврала родителям, оправдалась, что осталась у Риммы, а телефон сел. Ранее я часто ночевала у подруги, но всегда предупреждала… Подруга ли она мне? Сомневаюсь, но предки не в курсе моих житейских драм, и пускай так и остается. Иначе, отец достанет свой Макаров, узнав, что я на самом деле спала с Греховным. Та дырявая футболка, в которой я спала, осталась у Демьяна, и теперь на мне была нежно-голубая рубашка в тонкую полоску на пять размеров больше, заправленная в джинсы. Она прямо кричала всем сокурсникам, сообщая: «СМОТРИТЕ, ЧЕРТИ, Я ПРЯМИКОМ ОТ ПАРНЯ!»

Я чувствовала себя заговорщицей. Нет, хуже — я чувствовала себя героиней дешёвого любовного романа, где у героини одновременно два мужика, и оба татуированные, и оба живут в одной квартире, и оба смотрят на неё так, будто она — навороченный спортивный Макларен миллионов за пятнадцать.

В голове крутились обрывки ночи: губы Демьяна на моей шее, его руки, сжимающие мои бёдра, его шёпот в темноте. А потом — утро. Он встал раньше меня, сделал кофе, поставил на тумбочку, и я проснулась от приятного запаха. Греховный смотрел на меня, сидя на краю кровати, и в его глазах было что-то такое, от чего у меня замерло сердце. Не похоть... Что-то другое. Более страшное? Тревожное?

— Доброе утро, — сказал он, и его голос был хриплым, низким, самым лучшим звуком на свете. От одного его тембра я уже на седьмом небе.

— Доброе, — прошептала я, чувствуя, как глупая улыбка расползается по лицу.

— Ты красивая, когда спишь, — мой парень провёл пальцем по моей щеке. — И когда не спишь тоже. И вообще всегда.

— Ты что, стихи мне читаешь? — усмехнулась я.

— Пытаюсь, — он наклонился и поцеловал меня в лоб. — Получается хреново.

— Всё правильно, — я потянулась к нему. — Твоё дело — качать железо и татуировки бить. А стихи пусть поэты пишут.

— Ну… А что моё дело?

— Моё тело, — ответила я, и мы жгуче поцеловались.

Поцелуй был долгим, ленивым, таким, каким бывает только утром, когда никуда не надо спешить. Его пальцы скользнули под футболку, и я уже начала забывать, что у меня сегодня важная первая пара…

Но тут из коридора донёсся визгливый крик Вадима:

— КОФЕ! У тебя кофе выкипел! Давайте чпокайтесь побыстрее, и отвези меня в зал, Грех!

Мы отстранились. Демьян выругался сквозь зубы, а я спрятала лицо в подушку, потому что смеяться в голос было бы слишком громко.

— Он специально, — процедил Демьян, вставая. — Он всегда специально.

— Иди, спасай кофе, — я вылезла из-под одеяла, натягивая его футболку. — А я пойду в душ. У тебя же есть шампунь?

— В душе всё есть, — он кивнул в сторону двери. — Полотенца в шкафу. И… Соня?

— Мм?

— Вадима не слушай, не обижайся на него. Он просто… он просто идиот.

— Я заметила, — я улыбнулась и пошла в душ, чувствуя на себе его суровый взгляд. Отчего он такой взвинченный? Трудности на учебе? Или переживает из-за скорой свадьбы отца? Стоит расспросить позже…

В душе я нашла целую коллекцию мужских шампуней — все с запахом «свежесть» и «океан», «хвойный ураган». Никаких цветочков, никаких «объём и блеск». Только «для активных альфа самцов» и «эффект опасного мокрого камня». Я помыла голову самым нейтральным, чувствуя себя немного шпионкой, которая пользуется чужими вещами. Ментол приятно холодил кожу головы, и я чувствовала — перхоти мне не видать ближайшие лет сто от одного использования этого «штурмового ледникового шквала».

Когда я вышла, на кухне уже стоял кофе, дорогие миндальные круассаны в коробке из пекарни рядом с домом и записка. Крупный мужской почерк, размашистый:

«Соня, я отвёз Вадима в зал, вернусь через час. Кофе пей, круассаны — твои. Ключ от квартиры на тумбочке, если захочешь вернуться. Надеюсь, захочешь. Д.»

Я прижала записку к груди и почувствовала, как сердце начинает биться чаще. Ключ от квартиры. Он оставил мне ключ от квартиры. После одной ночи. Или не одной? В смысле, ночей было несколько, но по-настоящему — только одна. Или я уже сбилась со счёта?

В общем, я выпила кофе, съела круассан (два, потому что один я оставила на записке, чтобы Вадим не обижался, что я схавала все и не подумал, что я обжора страшная), положила ключ в карман джинсов и поехала в универ на метро, потому что Демьян, видимо, не успел вернуться. Или я не захотела ждать. Или захотела, но подумала, что слишком быстро мы переходим к этапу «он меня развозит на маникюр на своем джипе, а я безработная счастлива мама троих его львят в декрете».

Всю дорогу в метро я улыбалась в окно, и люди вокруг, кажется, думали, что я ненормальная. Может, так и есть. А теперь я шла по коридору второго этажа, чувствуя, как моя счастливая улыбка начинает сползать с лица. Потому что прямо передо мной стояла Римма.

Моя лучшая подруга. Моя бывшая лучшая подруга. Та, чьи трусы я нашла под подушкой у Никиты. Та, которая «тренировала» моего парня, чтобы он не оплошал на свадьбе. Со мной. На мне. С моим будущим мужем, который даже не знал, где находится клитор, пока она, прости господи, не указала.

Я попыталась пройти мимо, делая вид, что очень занята телефонным звонком. Но Римма была не из тех, кто сдаётся.

— Хорошева! — заорала она на весь коридор, и несколько первокурсников шарахнулись в стороны. — Ты чё со мной не разговариваешь?!

Я ускорила шаг. Римма догнала меня, схватила за рукав рубахи, и я чуть не упала, запутавшись в собственных ногах.

— Эй, полторашка! На сообщения не отвечаешь! Трубки не берешь! Что случилось-то?!

Я резко обернулась. В коридоре было много народу — кто-то спешил на пары, кто-то жевал бутерброды, кто-то целовался у окна. Но мне было плевать.

— А это ты у Никиты спроси, — процедила я, глядя ей прямо в глаза. — Вы же теперь близки. Он то тебе всё доверяет.

Римма побледнела. Даже не так — она стала цвета стенда с расписанием экзаменов, то есть белого с синими прожилками.

— Ах мелкий православный пиздабол! — в сердцах выпалила она, и несколько человек обернулись. — Рассказал тебе всё-таки?!

— Всё, — соврала я. — И про трусы, и про тренировки, и про то, как ты ему показывала, где находится…

— Сонька! — Римма схватила меня за обе руки, не давая уйти. — Ну и что с того?! Ну потренировался он на мне! Но это же на благо!

Я почувствовала, как у меня начинает дёргаться глаз. Это всегда случается, когда я очень зла.

— На благо? — переспросила я, и мой голос стал таким тихим, что Римма инстинктивно отступила на шаг. — НА БЛАГО?!

— Соня, я хотела как лучше! — затараторила «подруга». — Ты же сама жаловалась, что он ничего не умеет! Что целуется, как рыба! Что боится даже до груди дотронуться! А я просто… я просто показала ему, что делать! Чисто теоретически!

— На себе, — добавила я. — Ты показала ему на себе. Разделась перед ним, раздвинула ноги. Позволила трогать себя. И дала ему свои трусы, чтобы он тренировался их снимать. Блять, ты хоть себя слышишь?!

Римма открыла рот, закрыла, снова открыла.

— Ну…

— ХУЙ ГНУ! — я повысила голос, и теперь на нас оборачивались уже все. — Римма, ты моя лучшая подруга! Ты единственная, кому я доверяла! А ты… ты трахалась с моим парнем у меня за спиной!

— Я не трахалась! — взвизгнула она. — Клянусь! Ничего такого не было! Я просто… я просто показала!

— Показала, — я чувствовала, как слёзы подступают к горлу, но я не хотела плакать. Не перед ней. — А если бы он захотел продолжить? Если бы решил, что раз уж ты такая добрая, то можно и дальше тренироваться? Что тогда?

— Сонь, — Римма попыталась взять меня за руку, но я отдёрнула. — Сонь, прости. Я дура. Я правда дура. Я не подумала. Я просто… я просто хотела помочь. Чтобы у вас всё получилось. Чтобы ты была счастлива.

— Счастлива, — повторила я. — Римма, я нашла твои трусы под подушкой у парня, который два года твердил мне, что секс до брака — это грех. Трусы, которые тебе сшила твоя мать, и ты хвасталась, какие они сексуальные. Ты представляешь, что я чувствовала?

Она молчала. Смотрела в пол, и я видела, как по её щеке скатилась слеза.

— Я думала, мы подруги, — сказала я тихо. — А ты… ты даже не рассказала мне. Ты скрывала это. Врала мне. Смотрела в глаза и врала.

— Я боялась, — прошептала Новикова. — Боялась, что ты не поймёшь. Что разозлишься. Что перестанешь со мной общаться.

— И правильно боялась, — я вытерла глаза тыльной стороной ладони, чувствуя, как тушь начинает размазываться. — Потому что я не понимаю. И злюсь. И больше не хочу с тобой общаться.

— Соня…

— Римма, — я посмотрела на неё. — Я не хочу тебя ни видеть, ни слышать. Ты мне не подруга. Ты вообще никто теперь для меня.

Я развернулась и пошла прочь, чувствуя, как внутри всё клокочет. Сзади раздались всхлипывания, но я не обернулась. Не могла. Потому что если бы я обернулась, то, наверное, простила бы. А прощать её — это предавать себя.

Я свернула за угол и почти нос к носу столкнулась с Демьяном. Он стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и смотрел на меня. В его глазах не было насмешки. Только что-то тёмное, тяжёлое.

— Слышал? — спросила я.

— Всё, — он кивнул. — Ты так верещала, пиздец.

— Я всегда такая громкая, когда злюсь.

— Знаю, — он усмехнулся. — Но обычно ты кричишь только на меня.

— Потому что ты меня выводишь, — я попыталась улыбнуться, но губы не слушались.

— Ты хотела сказать «заводишь»…

Демьян взял меня за руку и потянул за собой. Мы прошли мимо аудиторий, мимо толпы студентов, мимо столовой, откуда пахло кислыми щами. Я не спрашивала, куда мы идём. Мне было всё равно. Главное — его рука, сжимающая мою.

Он затащил меня под лестницу, в тот самый тёмный угол, где обычно прятались курящие первокурсники и парочки, которым негде было целоваться. Сейчас здесь было пусто.

— Демьян, что ты…

Татуированный прижал меня к стене. Не больно, но так, что я не могла пошевелиться. Его лицо было совсем близко, я чувствовала запах кофе и табака, и что-то ещё, своё, греховное, от чего у меня подкашивались колени.

— Я хочу тебя трахнуть, — сказал он тихо, шепотом, и каждое слово обжигало. — Прямо здесь. Прямо сейчас.

— Ты с ума сошёл, — выдохнула я. — Здесь же люди. Преподаватели. Охранник…

— Мне плевать, — он провёл носом по моей шее, вдыхая. — Ты пахнешь моим шампунем. Ты щеголяешь в моей рубашке, бляха муха. Это сводит с ума.

— Демьян…

— Когда ты кричала на Римму, я хотел увести тебя. Увезти домой. Уложить в кровать и не выпускать, пока ты не забудешь её имя.

— Я не могу забыть, — я обхватила его лицо руками, чувствуя колючую щетину. — Она была моей подругой.

— А я — твой мужчина, — он накрыл мои губы своими. — И со мной тебе не нужны ни подруги, ни друзья.

Поцелуй был жёстким, голодным, таким, от которого забываешь, как дышать. Его язык скользнул в мой рот, и я ответила, вцепившись в его плечи. Он прижимал меня к стене, и я чувствовала, как его член упирается в мой живот даже через джинсы. Его руки скользнули под рубашку, пальцы нашли сосок, сжали, и я застонала — тихо, чтобы никто не услышал.

— Ты не представляешь, как я хочу тебя, — шептал он, целуя шею, ключицы, спускаясь ниже. — Всю ночь я лежал и смотрел, как ты спишь. Хотел разбудить, войти в тебя, снова и снова.

— А что же не разбудил? — выдохнула я, запрокидывая голову.

— Пожалел, — Демьян укусил мочку уха. — Ты слишком сладко спала. Но сейчас… сейчас я не буду тебя жалеть.

Он приподнял меня, обхватив за бёдра, и я обвила его ногами. Его член давил на джинсы, я чувствовала его пульсацию, и внутри всё сжималось от желания. Я хотела его. Прямо здесь. Прямо сейчас. Мне было плевать на Римму, на Никиту, на преподавателей, которые могли войти в любую секунду.

— Греховный! — раздался голос, от которого у меня кровь застыла в жилах. — Греховный, выходи, я тебя вижу!

Мы замерли. Старый профессор непонятно на каких волевых ещё передвигающийся, Михал Фёдорович, тот самый, который бубнил теорию коммуникации и ненавидел, когда студенты опаздывают на пары, стоял в конце коридора и смотрел прямо на нас. Точнее, на торчащие из-под лестницы ноги, обвивающие бёдра Греховного.

— Вот чёрт, — прошептал Демьян.

— Вот чёрт, — прошептала я.

— Я кому сказал! — профессор двинулся в нашу сторону. — Выходите, хулиганьё! Развели тут бордель!

Демьян опустил меня на пол, поправил мою водолакку, которая задралась почти до груди, и вышел из-под лестницы с самым невозмутимым видом, на который был способен.

— Здравствуйте, Михаил Фёдорович, — сказал он. — Я просто… помогал студентке донести сумку.

— Сумку? — профессор заглянул за его спину, и я поспешно вышла, пряча лицо. — А где сумка?

— Упала, — нашёлся Демьян. — Я поднимал.

— И долго вы будете её поднимать? — Михал Фёдорович посмотрел на часы. — У вас пара через пять минут. У Хорошевой тоже.

— Мы уже идём, — Демьян схватил меня за руку и потащил прочь. — Спасибо, что напомнили!

Мы бежали по коридору, перепрыгивая через чьи-то рюкзаки, и я чувствовала, как смех подступает к горлу.

— Ты идиот, — выдохнула я.

— Знаю, — он остановился у моей аудитории, прижал к стене, поцеловал в лоб. — Вечером я за тобой заеду.

— Зачем?

— Затем, что я хочу тебя. И не хочу ждать до ночи.

Нарушитель моего спокойствия развернулся и ушёл, а я осталась стоять, чувствуя, как горят щёки, как дрожат колени, как губы всё ещё помнят его вкус.

— Хорошева, вы на пару? — спросил кто-то из-за спины.

— Да, — я зашла в аудиторию, села на место, и всю лекцию смотрела в одну точку, думая о нём. О его губах. О его руках. О том, что вечером он за мной заедет. И что я, кажется, влюбилась. По-настоящему. В того, кого столько лет просто терпеть не могла.

* * *

Домой я вернулась ближе к шести. Демьян писал сообщения, предлагал заехать, но я сказала, что устала и хочу подготовиться к завтрашнему реферату. На самом деле я хотела обдумать всё, что случилось. И мне ещё предстоит извиняться перед родителями за внезапное вчерашнее исчезновение.

Я поднялась на свой этаж, открыла дверь ключом, скинула кроссовки. Из кухни доносились голоса — мамин, папин, и ещё один. Мужской. Знакомый до зубовного скрежета.

— Какого хрена ты здесь делаешь?! — зашипела я, влетая на кухню.

Никита сидел за столом. В своей рубашке с длинным рукавом, с идеально приглаженными рыжими волосами, кудрями спускающимся по плечам, с Евангелием, которое он предусмотрительно положил рядом с тарелкой маминого борща. Он посмотрел на меня своими огромными голубыми глазами, и на его лице появилось выражение мученика, идущего на Голгофу.

— Пришёл просить у будущего тестя твоей руки, Соня, — уверенно сказал Никита.

Да ну нахер…