Время идет.
Зима на дворе.
После неудачи с собором они все-таки приняли его план. Согласились, посмотрев, как он стреляет. Убедившись, что он может на раз-два-три поразить мишень с двухсот шагов. Поэтому они теперь живут в новом месте, у переезда, в квартире, которую раздобыл для них доктор Конкин. Квартира записана за находящимся в действующей армии полковым врачом. Сдает его сестра, у которой и муж-подполковник и прапорщик-сын пали в мазурских болотах. Она пристрастилась сначала к бутылочке, а потом к морфину, став в сорок лет придурковатой нелюбопытной старухой. Доктор посещает ее дважды в неделю, оставляет ампулы. Околоточный тоже его пациент. Узнав, что госпожа Соколова – по медицинской части, прописал без лишних вопросов вместе с братом-инвалидом и несовершеннолетним племянником. Госпожу Соколову иногда навещает средних лет мужчина, служащий по ведомству императрицы Марии. Тогда ставят самовар, и племянник бегает в кондитерскую Фогеля за сладкой выпечкой.
По будним дням за мальчиком заезжает офицер, и они отправляются на Кобылий остров. Там воинское стрельбище, солдат укладывают в снег, и они палят на семьсот шагов в узкие обрезные мишени, которые зовутся селедками. Треску много, попадают мало. Начальник команды ругается и тут же на стрельбище ставит провинившихся под ружье. Если отойти подальше, можно тренироваться сколько хочешь – вдали от любопытных глаз, и не по селедкам, а по спортивной головной мишени на дистанции в сто и двести сажен.
Время между тем идет, а царь остается в Царском. Но теперь у них есть человек, который даст знать, когда оба поезда – царский и свитский – покинут столицу.
Люба почти не выходит. День за днем проводит у окна на втором этаже, ждет появления автомобилей из императорского гаража, едущих к воинской платформе. Должны быть длинный «Делоне-Бельвиль» и пара «роллс-ройсов», плюс несколько «бенцев» и «рено» для свиты. Со стороны проспекта кортеж может подъехать к платформе только мимо ее окна, через железнодорожный переезд к северу от вокзала. Проедет туда, значит будет и обратно, уже с царем. Их задача вовремя заблокировать дорогу. Задержать движение на пару секунд – мальчик уверяет, что этого достаточно. Она решила пусть стреляет. В конце концов, это он подсказал место. Царю не миновать переезда, если только он вернется в Ставку. Надо просто дождаться кортежа – один «Делоне-Бельвиль» с цилиндрическим передом и пара «роллс-ройсов».
Телеграммы еще нет, но она все равно проводит у окна дни напролет. Остальные дежурят по очереди, разбившись на пары. И вот что – она ни за что не откажется от динамита. Как бы мальчик ни стрелял, они не промахнутся. Этот мальчик… Авель… ничем не хуже брата, даже лучше, ей по вкусу его идеализм, и то, как он робок в постели, и то, как он говорит, стараясь казаться рассудительным зрелым мужчиной, подбирает слова повесомей, как чеховский герой. В любом случае…
Наконец она засыпает и видит сон.
Во сне надо успеть из Новохаток в Перловку, солнце скоро начнет садиться, ветер стих, она бежит босиком по краю теплой песчаной дороги вдоль канареечно-желтого поля, утекающего за горизонт, под краешек василькового выцветшего снизу неба; она голодна и устала, и садится на обочине передохнуть – ведь не будет большого вреда от короткой передышки; развязывает узелок со взятым в дорогу припасом и удивляется, что нет там ни питья, ни еды, и только успевает расстроиться от своей забывчивости, как чувствует вдруг нагретой кожей тень, поднимает глаза и видит, это ангел склонился к ней, держа в одной руке запотевший на холоде глечик, а другой протягивая крашеное пасхальное яичко; она думает: почему Пасха, когда уже лето и осень скоро, а ангел говорит: съешь, дитя, это матушка твоя тебе вдогонку послала; она берет глечик, подносит к губам, собирается пить, но оттуда не льется, а сыпется ей на лицо какая-то труха, пепел, прах; она берет тогда крашеное яичко, надкалывает скорлупу, но оттуда выскальзывает и падает ей на колени серая юркая змейка; Люба поднимает лицо, чтобы ангела спросить, как же так? – но того уже нет рядом с ней. А что есть?..
Она просыпается и говорит себе:
– Я устала.
Авель чувствует, что его трясут за плечо. Перевернулся на другой бок, глубже протолкнул под щеку подушку. Голове душно и жарко, ногам холодно. Он подтянул к животу колени – так теплее. Его продолжают трясти. Он еле-еле разлепил глаза. В утреннем сумраке не видать, кто трясет. Он опять зажмурился, собравшись досыпать, но слышит сдавленный голос брата:
– Авель, вставай давай. Вставай, потом доспишь.
– Что? – спрашивает он спросонья. – Что ты меня трясешь, дурак? Я сплю.
– Вставай, а не то пропустим. Срочно давай поднимайся.
– Что пропустим? – мычит он в подушку, уворачиваясь от руки брата, но чувствуя уже, что придется просыпаться, выбираться из сна. – Какого черта?
– Царя пропустим, – говорит брат, выкручивая его из нагретой постельной норы. – Поезд будет на Воинской через полчаса, верные люди из гаража сказали – ночью был приказ готовить моторы: царский, запасной и два для свиты. Кегресс[27] лично принимает машины, так что все точно. На платформе будет торжественное построение, встречающие, полусотня конвоя, пока он примет рапорт и всех обойдет, еще минут двадцать – полчаса. Но нам доехать надо, так что не тяни.
– А как же мы подберемся? – спрашивает Авель, поплескав холодной водой в лицо и пытаясь с зажмуренными глазами нашарить коробочку с зубным порошком – никто не заставит его стрелять в царя с нечищеными зубами.
– Давай, давай же, справляй свою нужду и одевайся, – торопит брат. – Пока ты тут дрых под периной, я обо всем позаботился. Достал мотоциклет и два шоферских бушлата, шлемы с кокардами. Наденем форму, займем позицию у переезда, там можно укрыться в проулочке, для автомобиля узко, а для мотоцикла в самый раз. Движок гасить не будем, как конвой поравняется, выскакиваем и на полном ходу к лимузину; я за рулем, ты сзади, пакетом размахивай и кричи: «Срочное донесение Государю, в собственные руки Его Величества!» Подлетаем под бочок и стреляем. С двух-то стволов точно лучше. А руль я и одной рукой удержу. Отстреляемся за секунду и деру. Пусть по проулкам за нами гоняются.
– А Люба как же? Ее нам не надо предупредить?
– Да ну ее, – говорит брат. – Пусть спит. А то она проснется и начнет командовать – того не делай, сюда не ходи… Сами все сработаем, вернемся и расскажем. Прикинь, что с ней будет, когда услышит?
Авель открывает глаза – перед ним мутное черное пятно, будто он склонился над прорубью и силится разглядеть дно. Пятно постепенно наполняется цветом, линии делаются четче, проступает рисунок, мозаика света и тени – чье-то лицо. Авель всматривается.
Они пропускают конный полувзвод и автомобиль охраны, брат жмет на газ, мотор стреляет, мотоцикл выскакивает наперерез конвою, они оба в кожанках с погонами и в шлемах – форме самокатной роты, левой рукой он размахивает пакетом над головой: «Срочная телеграмма, в собственные руки Его Величества!», в правой револьвер, держаться нечем, он боится, что свалится, и вдруг оказывается на одной линии с огромным лимузином, верх откинут, мишень открыта от груди и выше – шинель, ремни, серебристые смушки папахи, – Авель наводит и видит, как белеет румяное от мороза лицо – один в лоб, один в грудь, и еще один контрольный в голову, – давит на спуск, в этот момент цель смещается с линии огня, прикрывая собой мальчика в такой же папахе и шинели. Авель отводит дуло вверх и стреляет в сторону…
Он всматривается.
Лицо это – он узнал – Арсений Жук, вот кто!
Арсений говорит:
– Ну вот… Вот ты и очнулся, моншер. Ты как сам вообще-то?
Авель говорит:
– Я в порядке. А что царь? Я не попал?
– Эка ты хватил, чудила! – смеется Арсений. – Нету больше царя. Скинули. В Петрограде теперь революция.
Уезжая, она оставила для него письмо. В письме было вот что: «Авель мой! Я знаю, что ты не умрешь. Умирают только дураки, а ты не дурак, ты герой. Пожалуйста, будь здоров, поправляйся, мальчик. Не думай, что все позади, что ты все пропустил из-за своей болезни. Вся борьба еще впереди. Революция только начинается. Ты нужен ей живым и здоровым, Авель! Я уезжаю в Петроград, где теперь предстоят самые главные события. Если захочешь, ищи меня через ЦИК нашей партии, или через товарищей, моих сестер по каторге – Марусю Спиридонову и Ирочку Каховскую. Когда поправишься, буду рада крепко пожать твою руку. Ну ты понимаешь, Авель.
До встречи, товарищ дорогой.
Твоя Люба».
Письмо это он не получил.
Бабушка его нашла, прочитала и сожгла над помойным ведром.