За полночь, часа в три, в коридоре послышался торопливый топот сапог, и сразу в нескольких местах раздалось лязганье запоров. Бренчали связки ключей, звучало одно и то же: «Выходи строиться!» Дверь в камеру распахнулась, впустив полосу дежурного желтого света. «Всем выходить, строиться! Быстро!» Заключенные без лишних сборов потянулись друг за другом в освещенный коридор. Знаменский тоже подхватился с нар, пристроился к выходящим. По всему этажу стояла усиленная охрана. Еще из трех-четырех камер выводили заключенных. Охранники торопили, подгоняли и матерились с такой страстью, будто им самим грозил срок за несколько секунд задержки.
Зэков выстроили спинами к стене. Начальник шел вдоль строя, сверял по бумажке. Зэки называли фамилию, имя, год рождения и статью. Начальник искал, находил, ставил галочку. Бумагу для удобства держал на фанерке, как нарядчик при разводе в лагере. Знаменский подумал, что, может, и сейчас поведут на работу. Он не понимал, отчего еще в мае его внезапно выдернули из барака и отправили по этапу на запад. Он устал сидеть в пересыльной тюрьме. В Балахне на лесоповале ему было лучше.
«Что случилось, не знаете?» – «Молчать!» – «Говорят, война, немцы бомбили Киев». – «Что вы врете, какие немцы?» – «Разговорчики, молчать, суки!»
А вдруг им надо срочно копать окопы, подумал Знаменский. Он назвался, его отметили и прошли дальше. Он вдруг расслышал знакомый дискант профессора Денисяна, их вместе везли из Балахны, но здесь рассадили по разным камерам. Денисян возмущался бесхозяйственностью: «Жалуются на дефицит кадров, а сами заставляют специалистов рубить деревья в лесу. Возят рабсилу взад-вперед через полстраны при недостатке транспорта. Говорят о диктатуре плана и устраивают постоянные авралы. Двоечники во всем!» Денисян до ареста преподавал научную организацию труда в Институте красной профессуры. Сколько Знаменский знал, он всегда возмущался. «Да заткнись уже, – шипел кто-то из зэков. – Из-за тебя всем добавят за агитацию. 58–10 в военное время…» – «Молчать, суки!»
Их вывели во двор. От света фар, бьющих прямо в глаза, пришлось зажмуриться. Против них была цепочка военных с наставленными винтовками, лаяли собаки. Стали выкликать по одному, опять сличать с ведомостью и по некрепким сходням заводить в кузов. Там велели садиться на пол, ноги под себя, кто вытягивал, кололи штыком или били прикладом. Крытые машины одна за другой поползли из тюремных ворот на ночную улицу. Сначала ехали медленно, потом колонна выбралась из города на шоссе, грузовики пошли быстрее. Знаменский упирался ладонью в шершавые доски, чтоб меньше трясло. Минут через двадцать машину накренило на левый бок, она дернулась, будто носом ткнулась, съехала с шоссе и затряслась по ухабам проселка. Среди заключенных росло напряжение, кто-то что-то шептал, кто-то обмочился, к вони немытых тел, ружейной смазки и моторной гари добавился тяжелый запах безысходности и страха. Сидели плотно, к заднему борту спиной, не только дернуться и бежать, даже голову повернуть было трудно. Скоро машина сбавила ход, съехала по склону вниз, встала на месте. Раздалась команда, было слышно, как сзади спрыгивали наземь охранники с собаками – один, второй, третий. Чуть ли не целое отделение пробежало, выстроилось рядом, топая сапогами. Лязгнули замки, борт опрокинулся. «Быстро! Слезать по одному!» Он спрыгнул вниз, пристроился к цепочке. Вслед за ним еще спрыгивали другие, у него было время оглядеться.
Ночная темень расползалась, светало. Они оказались на краю поросшей кустарником ложбины, затянутой понизу туманом. Кругом, метрах в пятидесяти, стоял лес – темные ели вперемежку с более светлыми березами. В просветах виднелась то ли вырубка в лесу, то ли поле. Знаменский не знал, как выглядит рубеж обороны, но, в принципе, это вполне мог оказаться рубеж. Их сейчас заставят копать окопы, а потом дадут попить и накормят.
Машин было не меньше четырех, возле каждой – подразделение конвоя с собаками. Овчарки взбрехивали, перебирали на месте лапами, ерзали задами, рычали. Когда последние заключенные оказались на земле, всех выстроили по двое. Он оказался в заднем ряду. Охранники притащили вязанку проволоки. Скомандовали: «Руки назад, держать за спиной». Справа кто-то дернулся, его тут же сшибли прикладами с ног, втащили в строй. Овчарки хрипели, рвались с поводка. Охранники стали ходить по рядам – один подавал проволоку, второй схватывал ею арестантские запястья, споро закручивал концы. Донесся вдруг топот ног, от группы возле дальней машины один рванул в сторону леса, крики: «Стой, сволочь! Куда?!», лай спущенных собак, выстрелы – всё одновременно. Не успев отбежать метров двадцать, парень споткнулся и рухнул лицом вниз. Налетевшие псы вцепились в спину. Все вышло так неожиданно и просто… «Кто еще хочет попробовать сбежать от чекистской пули?! – прокричал начальник охраны, заталкивая в кобуру пистолет. Он успел выстрелить по бегущему и остался своим выстрелом доволен. – Давайте, ну!»
От прикосновения холодной проволоки Знаменский вздрогнул. Настал его черед. Три быстрых витка вокруг запястий и небрежно закрученные концы – вот и все. Он попытался шевельнуть руками – замотка больно впилась в тело. Их выстроили на краю ложбины, все четыре группы заключенных свели вместе, в одну шеренгу. Бойцы охраны встали с винтовками наперевес. Чекисты вытащили револьверы. Все происходило тихо, без суеты, как будто обе группы людей – и те, кого исполняли, и исполнители – делали скучную, поднадоевшую, но необходимую работу. Застукали выстрелы, сзади страшно врезало по затылку. Боли он не почувствовал, просто рухнул на землю. Все произошло как-то само собой: выстрел, из-под ног выдернуло землю, и вот он уже ткнулся лицом в сырую траву. Пальба продолжалась, падали новые тела. Как в тире – еще и еще… Вдруг все внезапно стихло. Только стоны раненых, кашель собак. Прозвучала команда: «Проверить каждого, в живых не оставлять!» Раздались торопливые шаги. Они приближались, совсем уже рядом – он оцепенел. Подбежавший охранник больно, со всего размаху ударил мыском сапога в бок. Рядом кто-то забился, всхлипывая; охранник переключился на соседа, грохнул выстрел в упор. Другие выстрелы застучали то здесь, то там. И снова все стихло. Еще прошуршали по траве чьи-то ноги у самой головы – видно, начальник проверял исполнение. Потом подошли другие, прикладами и ногами спихивали тела вниз, в неглубокую канаву. Он тоже упал. Чье-то тело скатилось на него сверху, прижало к земле. Кто-то спросил: «А закапывать?» – «Сделаем вторую партию, тогда и закопаем». Минуты две спустя прозвучала команда: «По машинам!» Опять затопали, удаляясь, шаги, заурчали моторы, захлопали откидные борта, расстрельщики тронулись в обратный путь. Он из последних сил слушал движение машин, потом перестал.
Очнулся, когда почувствовал, что пригревает солнце. Сначала лежал неподвижно, прислушиваясь. В ноздри лез запах убоины. Потом повернул голову, подтянул ноги, вывернулся из-под мягкого тяжелого трупа. Закрутка на запястьях врезалась в кость, но проволока поддалась, когда он начал ее осторожно расшатывать. Наконец узел разошелся, он вытащил кисть. Внутри головы колотилась боль, бухала пульсом в висок. Он потрогал затылок – все там было липким от подсыхающей крови. Его стошнило. Он стал выбираться из ямы, оскальзываясь и ступая по телам убитых. Прямо перед ним был утренний лес, насквозь прошитый солнечным светом, листва шевелилась на ветру, прыгали по веткам какие-то птицы, он видел шмеля и зависшую над травой стрекозу, но ничего не слышал – только тонкий нездешний звон. Он пошел без разбора дороги, продираясь напролом через молодой ельник. Спотыкался, падал, подхватывался снова и снова шел. Прошло уже довольно времени, но он все еще не понимал, что жив и идет.
У совы была горячая кровь.
Она вообще была симпатичная аккуратная птица – похожая на матрешку, а перышки, как нарисованные, одно к одному.
Сова прилетела еще затемно, когда небо только начало светлеть, промелькнула неслышно и опустилась на пенек, потопталась немного и замерла – прямо перед ним, на расстоянии броска. Иногда голова совы поворачивалась, и тогда он видел в расступившихся сумерках ее круглое лицо с большими глазами и аккуратными круглыми щеками – красивая аккуратная довольно крупная птица. Доктор Знаменский ждал, когда рассветет, и сова заснет.
После расстрела он жил уже неделю на одних корешках, грибах и ягодах, ему нужна была эта сова! На правой руке пальцы скрючило, она усохла и стала похожа на орлиную лапу – видимо, сухожилия повредило проволокой. Но левая была вполне ничего, пальцы гнулись и могли хватать, да и правая оставалась полезной, ею можно было еще копать, а можно было сгребать траву и скрести мох в поисках съедобного. Он даже думал, что, если бы удалось подобраться к сове, он мог бы эту скрюченную лапу обрушить ей на голову, а левой, рабочей, хватать.
Где-то за деревьями справа вставало солнце. Лес оживал. Сова сидела тихо. Теперь стало видно, что это не просто аккуратная, а и очень красивая птица. Каждое перышко будто прорисовано тонкой кисточкой по белой бумаге – полосочка черной, полосочка серой и полоска коричневой туши. Доктор Знаменский проглотил слюну. Хотелось громко задышать и может быть даже крикнуть, бросаясь на добычу, но он, понимая, что это нецелесообразно, только тихо, разминаясь, шевелил пальцами на рабочей руке.
Он убил ее с одного удара. Прыгнул, достал в прыжке, обрушился сверху, подминая под себя. Сова и не ухнула. Он не стал ее даже ощипывать, просто разгреб перышки на грудке и впился зубами. У нее была вкусная горячая кровь. Он съел ее всю, обглодал косточки, а голову разгрыз и высосал то, что внутри. Потом нашел лужу и запил водой. И пошел глубже в лес, подальше от встающего на востоке солнца.