У Лизы было заведено чистить серебро с хрусталем на Первомай и перед Новым годом. Она и на этот раз решила – пора. А то живот рос, ловчее она не становилась, а доверять такое важное и ответственное дело прислуге было бы неправильно. Вот Бобичек вернется из командировки, а уж к рождению сына или дочки он должен вернуться обязательно, вернется, думая наверно, что она из-за беременности запустила дом, вернется, а у нее все сверкает!

Для чистки надо было приготовить теплую уксусную воду с содой – бабушкин рецепт, и пока она в кухне кипятила чайник, Зина, встав поверх расстеленной газеты на стол, снимала хрустальные висюльки с люстры и складывала в картонную коробку от елочных шаров, выстланную посеревшей от времени ватой; Лиза ничего никогда не выбрасывала и всему находила полезное применение – как заведено.

Зинины толстые пятки топтали напечатанный в газете портрет и, когда она поднималась на цыпочки, газетная бумага морщилась и лицо на портрете подмигивало; Лиза поначалу не стала делать замечание – Зина теперь с перепуга чуть что принималась рыдать, прекращая работу, а на портрете, в конце концов, был всего лишь Каганович – хоть и вождь, но не самый главный. Потом подумала и сказала: «Зинуша, давай я тебе лучше другую газетку дам, а то нехорошо, что ты лицо топчешь». Тут в дверь позвонили и она добавила: «Вот пойди, открой, а я пока перестелю». Зина слезла и пошла открывать. Потом в коридоре упало что-то, и Лиза подумала, что Зина все-таки ужасно неловкая. Потом Зина вернулась и странным голосом сказала: «Елизавета Августовна, это к вам». И не успела она договорить, как в столовую быстро вошли двое: высокий рябоватый блондин в толстом пальто и стянутый в рюмочку молоденький лейтенант-кавказец.

– Лизавета Августовна? – спросил рябоватый. – Одевайтесь, вам надо проехать с нами.

– А что случилось? Почему такая спешка, на ночь глядя? Скажите куда, я завтра сама приду. Нет? Это что, арест?

– Лизавета Августовна, не волнуйтесь вы так, – сказал кавказец. – Какой же арест, когда совсем не арест. Это что-то по поводу ваших документов. Но ехать надо срочно, нам так приказано.

– Лейтенант, вы в курсе, кто мой муж? Он старший майор госбезопасности, между прочим. Неужели у его жены надо проверять документы во внерабочее время?

– Время у нас всегда рабочее, – сказал рябоватый, – работаем круглосуточно. А что до вашего мужа, – добавил кавказец, – так он и вовсе не причем. Вопрос касается ваших документов, как уроженки Германии. Не ваших лично, просто по новым правилам граждане немецкой национальности проходят перерегистрацию после встречи с консулом.

– Но, послушайте, я советская гражданка! Я в СССР с двадцать четвертого года! Я не желаю встречаться с консулом нацистской Германии, пока мой отец, соратник товарища Тельмана и член ЦК, сидит у них в лагере.

– Вот и славно, Лизавета Августовна, – сказал кавказец. – Мы очень уважительно относимся к вашим чувствам. Но есть приказ, обязательный для всех. В соответствии с договором о дружбе и границе, заключенном между нашими странами, консул вам задаст вопрос, не хотите ли вернуться в Германию? А вы ему ответите, что считаете своей родиной СССР. Он у себя поставит галочку, мы у себя поставим галочку, тиснем вам дополнительный штампик в паспорт, и вернетесь домой. Мы понимаем, что время позднее, ночь на дворе, но это никак от нас не зависит, консульские работники перегружены, представляете, какая там очередь?

– Хорошо. Я что-то должна взять с собой?

– Только документы, – сказал рябоватый. – Паспорт, свидетельство о браке, свидетельство о рождении, военный, партийный, комсомольский, профсоюзный билет. – Только документы и гигиенические принадлежности, – сказал кавказец. И, улыбнувшись, добавил: – Может быть, смену одежды, зимнюю обувь без каблуков и еще какое-нибудь теплое белье, с учетом вашего положения. Мало ли, как там пойдет, у этого консула. Вдруг такая очередь, что придется немного задержаться.

– Если чемодан, то самый маленький, – сказал рябоватый. – И давайте не затягивайте, гражданка. Сами же говорите, ночь на дворе.

Лиза покидала, что вспомнила, в небольшой дорожный саквояж, умяла, сунула сверху еще свитер и пару толстых шерстяных носков, меховой жакетик выкинула, вместо него с трудом втиснула тонкое верблюжье одеяло и простыню, задумалась, что еще добавить, но в спальню без стука вошел рябоватый в расстегнутом пальто, сказал:

– Не вынуждайте вас торопить. Вам и так лишнее разрешили. Имейте соображение, гражданка.

– Но хоть в ванную, – спросила Лиза, – мне нужно в ванную, можно? И мыло с зубной щеткой взять?

– Давайте, только быстро, – согласился рябоватый. – И дверь не запирайте.

– Но как же?.. Я так не могу.

– Не запирайте, – повторил чекист. – Не положено запирать. Иначе нам придется зайти с вами.

Возле ванной попалась Зина, ни жива ни мертва, прохныкала жалобно: «Как же теперь, Елизавета Августовна?» Лиза вошла, спрашивая себя, неужели правда будут смотреть? И тут же решила, да черт с ними, пускай смотрят! «Елизавета Августовна, – пропела из-за двери Зина, – вы, должно быть, цигеечку наденете сейчас, она потеплее, да? А можно я тогда вашу шубку каракулевую заберу, коричневую? Чтобы не пропала, когда вернетесь?» – «Да кончится это когда-нибудь или нет, – возмутился рябой чекист. – Долго вас еще ждать под дверью?»

Лиза выключила воду, сунула кусок туалетного мыла в один карман жакета, флакон одеколона в другой, и быстро написала помадой на стекле:

Бобичек! Ich liebe dich!

И сказала, выходя:

– Я готова. Г