На шестое ноября были назначены выборы президента и губернатора штата. Ротштейн ставил на пару в обоих заездах, на скачках это называется экспресс. Если президентом становился Гувер, а губернатором Рузвельт, выигрыш составлял пятьсот семьдесят тысяч. Если пролетали оба, Ротштейн оказывался в минусе на миллион двести. Если побеждала комбинация Гувер – Оттингер, приз сокращался до трехсот тысяч. А победа Смита – Оттингера обходилась в девятьсот тысяч.
Президентские выборы выиграл Гувер. Губернаторские Рузвельт. Но Ротштейн все равно проиграл. За два дня до объявления результата его подстрелили в отеле «Парк Централ», куда он заскочил на полчаса объясниться по поводу карточного долга.
Так что Авель опоздал со своими мешками.
Повидать Главного, умирающего в госпитале на Второй авеню, его не пустили.
Два чемодана с порошком он оставил в камере хранения на вокзале.
Арнольда похоронили в Риджвуде, на кладбище Юнион-Филд. В церемонии приняли участие три известных нью-йоркских раввина и брат покойного, рэб Иаков. Чарли Лучано, в кипе и черном сюртуке без галстука, с каменно-скорбным рябым лицом, нес гроб вместе с самыми близкими.
Когда уже расходились, сказал:
– Бастер, жду тебя завтра в Плазе, надо кое-что обсудить.
Авель заметил, что черное сукно сюртука у него не порвано, а аккуратно надрезано по шву, от кармана вниз. Любой custureri[138] с Канал – стрит такое починит в два счета.
– Уже вызывает? – спросил Пит.
– Даже не сомневайся.
– Я думал, он хотя бы до окончания траура подождет.
– На сицилийцев шива не распространяется, – сказал Авель. – Да и Чарли не родственник. Так что будьте готовы.
Лучано расположился в комнатах Ротштейна так, будто всегда тут жил, вышел навстречу по-домашнему, в шелковом халате и шлепанцах. Показал на столик, заставленный хрусталем с виски и бренди, жестом предложил угощаться и, не дожидаясь ответа, пошел к стоящим в алькове креслам. Бильярдный стол из гостиной был убран, белый рояль передвинут к другой стене, а на вертящейся рояльной табуретке сидел, выставив вперед длинные ноги, Бен Сигел[139], в пижонских клетчатых брючках и с сигарой во рту.
– Я сразу к делу, если позволишь. Без траурных речей и прочего дерьма.
Авель кивнул:
– Да, это самое лучшее.
– Вы с покойным три года были вот так, – Лучано сложил два пальца. – Вместе вели дела, он тебя повысил до партнера, и я знаю, был тобой доволен. Как ты все устраиваешь и вообще. Твои с ним операции, они твои, я в эти ваши дела не лезу. Но есть кое-что, что нужно обсудить. Ты ведь знаешь, в последнее время он всем задолжал, занимал там и тут, влезал в новые долги, чтобы расплатиться по старым, продолжал при этом играть и проигрывать. Сто раз ему говорили, пытались остановить – и Мейер, и я, но ты ж понимаешь… Он Главный, Мозг, Большой босс, кто мы для него? Чарли, сделай то, Мейер, сделай это… мы, естественно, никогда не отказывали, всегда старались услужить и в большом, и в малом. Я знаю, ты тоже не мог ему отказать. Говорят, во Флориду летал по его просьбе.
– Кто говорит?
– Ну, Бастер, разные люди. Сам он тоже из этого тайны не делал.
– Так ты что позвал обсудить? Как я летал во Флориду?
– Понимаешь, Бастер, с одной стороны, твои дела с Арнольдом нас как бы не касаются. Но, с другой стороны, перед тем, как ты полетел во Флориду, он занял у меня четыреста штук – я, конечно, не спрашивал, на что, но он сам сказал. Сказал, что подготовил грандиозную сделку, вроде той, что с Блэк Сокс, и что тебя посылает внести деньги и все организовать. Не знаю, что там за сделка и какой куш, да и не мое это дело, но болтают, что во Флориде сейчас чистый Клондайк с недвижимостью, люди за неделю делают миллионы. И, поскольку теперь эта Арнольдова сделка как бы твоя, я тебе искренне желаю успеха. А мне ты просто верни четыреста штук, без процентов – мы же свои люди.
– Четыреста? Это все, что ты хочешь?
– Пока да, все. Только полагаю, нам обоим надо еще о его семье подумать. Он ведь все спустил, а Кэролайн придется на что-то жить, разве не так? По крайней мере, так у нас принято.
– У кого у нас?
– У нас, у итальянцев. Если кто из партнеров выбывает, оставшийся партнер из уважения должен уплатить долги и позаботиться о семье. Думаю, у настоящих евреев тоже так.
– Ну, наше-то с Арнольдом партнерство – это не больше, чем чья-то версия, Чарли. Первый раз слышу, что у кого-то, хоть у евреев, хоть у итальянцев, принято выплачивать долги покойников на основании слухов, подозрений или разговоров. Что касается Кэролайн, я, разумеется, о ней позабочусь.
– Вот, так и знал! Я-то говорил о настоящих евреях, а ты ни то ни се, полужид. У тебя ж мать по сцене скакала с непокрытой головой, была шикса, по-вашему. Мне Мейер объяснял.
Сигел заржал в углу, крутанулся на табуретке и сыграл «чижика» одним пальцем. Авель опустил руку и тронул через брюки краешек сапога, оттопыренный рукояткой дерринджера. Если бы Сигела удалось завалить с первого выстрела, то на Лучано вполне хватило бы второго патрона. Хотя шум, конечно, но тут уж ничего нельзя поделать.
– Это хорошо, что ты вспомнил о Мейере, Чарли. Я знаю, ты ему доверяешь. Это правда, что он женится на мисс Цитрон? Прелестная девушка, и семья достойная. Не забыть бы послать ей хороший подарок.
– Что ты имеешь в виду? У нас с тобой свои дела. При чем тут Мейер и его свадьба?
– Да нет, ни при чем. Просто мы как-то обсуждали с Мейером, что, если известно, где, как и с кем человек живет, это делает его уязвимым. Не знаю, почему я вспомнил. Люди чести семьям не угрожают. Но я-то не человек чести, как мы только что выяснили. В общем, обсуди это с ним, хорошо? И насчет того, что я по обязательствам Ротштейна могу быть кому-то должен, ну это тоже… нужно еще проверить, на мой взгляд. Потому что я стопроцентно уверен, что никаких дел во Флориде мне Арнольд не поручал и денег никаких не давал. Я ему давал, это верно. Причем при свидетелях. Но я ни с кого этих долгов не требую.
– Ах, Бастер, Бастер… – Лучано склонил голову на бок, и некрасивое тронутое оспой лицо его озарилось простецкой улыбкой. – Бастер-железные-яйца! Ладно, давай, действительно, послушаем еще, что Мейер скажет. Бен, ты разочарован?
– Да мне-то что? Я свою кость получу по-любому.
– Уверен, что Бастер всегда о тебе помнит, Бен. Всегда проверяет, а вдруг ты явился за костью. Бастер тебя уважает, Бен. Тебя, меня и нашего друга Мейера. Налей-ка нам лучше выпить. Помянем Арнольда, все же мудрый был человек! Всем нам, своим птенцам, помог встать на крыло.
Выпив лучшего Арнольдова виски, в котором он, если честно, совсем не расчувствовал вкуса, Авель без задержки спустился вниз, в вестибюль. Портье показал, откуда можно звонить и разменял два доллара на даймы. Авель достал из бумажника карточку и стал по очереди набирать записанные там номера. Макс снял трубку на четвертом звонке.
– Ну что, я слышу, ты еще жив? Как договорились?
– Пока нормально. Видишь, я же звоню. А вы как?
– И мы. По-моему, мы с Фрэнком прекрасно поняли друг друга. Знаешь, я от твоего имени послал невесте Мейера цветы и конфеты. И то же самое маме Лепке Бухальтера. Ну и Лоретте Костелло, жене Фрэнка, заодно. Лилии, азалии и розы – символ нежности, надежды и чистоты помыслов. Карточки, как ты велел: «Зная ваш домашний адрес, было бы непростительно не прислать вам эти цветы. Счастья и благополучия, ваш Эй Джи Бастер». Доставили с курьером. Адрес Эсты, девушки Бена, я тоже знаю. Или из-за Бена и Вито не надо суетиться?
– Нет, не сейчас. Ты молодец. А что у Пита?
– Сказал, без вопросов, ребята ждут команды. Позвони ему.
– Хорошо. А что Хайрам и Берни?
– Всех собрали и повезли к шерифу отмечать победу на выборах. Или его теперь надо звать не шерифом, сенатором? Я в этих наших политических связях совсем запутался.
– Ничего, привыкнешь. Ладно, брат, береги себя.
– Обязательно. Видишь, я уже по новому адресу. За меня не волнуйся.
Авель воспользовался коридором, ведущим в прачечную, выбрался через служебную дверь во двор и под холодным моросящим дождем дошел до Шестой авеню. Там спустился в подземку и поехал на запасную квартиру в Челси.
У Пита оставалось полно дружков в полиции. Проблема была только в том, чтобы найти парней, не состоящих на жаловании у синдиката. Дальше просто. Не успел бронированный лимузин с Лучано и мадам Орловой[140] отъехать от «Барбизон плазы», как к нему, оттерев охрану, пристроился патрульный мотоцикл спереди и полицейский шевроле сзади, прижали к бровке и высадили, несмотря на протесты. Пассажиры так и стояли с поднятыми руками, пока детективы обыскивали лимузин, извлекали из-под сидения ствол с нераскрытого убийства, а из дорожного бара – пакетик с порошком и несколько ампул морфина. Откуда ни возьмись появился парень с «кодаком», хлопнула вспышка, мадам Орлова принялась рыдать, парни из охраны матерились, изображая крутых, но не стали устраивать потасовку с полицией на глазах у публики. Чарли распсиховался, но его скрутили, впихнули в машину и увезли, пока двое патрульных держали шофера и охранников на мушке полицейских кольтов. Потом они тоже засобирались.
– Эй, – крикнул шофер, – эй, постойте, вы из какого участка? Куда его повезли, я должен предупредить адвоката.
– Да ладно тебе, – рисуясь, бросил один из патрульных, – раскудахтался. Какой участок, какой участок?.. Какой надо, такой и участок. Ищи себе нового босса, парень.
Лучано грозил и ругался по-сицилийски, но потом, когда въехали в Гарлем, примолк, потому что стало ясно – тут не просто идиотское полицейское рвение, которое легко исправить парой телефоннных звонков. Если эти детективы из Бронкса, то парой звонков уже не отделаешься, придется подключать тяжелую артиллерию. Вообще подкинуть ему наркотики – грязная, но эффективная штука. С учетом подростковых приводов и отсидки по приговору суда он проходит как рецидивист, заслуживающий максимального срока. Это серьезно. Впрочем, он не сомневался, что Фрэнк разберется. Неужели не найдется в Бронксе парочка прикормленных судей? Ну, слупят на десять штук больше, чем свои из Манхэттена. Обидно, но не критично. Хотя и обидно. Когда все закончится, он этого так не оставит. Он с этими козлами обязательно посчитается.
Между тем машина миновала новенький залитый огнями стадион «Янки» и свернула к реке, к огромной стройплощадке будущего моста на Форт Ли. Отличное место, чтобы без помех обработать заложника и замуровать труп в бетоне, а вот полицейских участков тут отродясь не водилось. Чарли опять заорал и забился, но только получил стволом ужасно болезненный тычок под ребра.
Машина дернулась и встала. Фары высветили из темноты человека в мокрой кожаной куртке. Шофер опустил стекло, потянуло холодом. Человек наклонился к кабине и оказался Бастером. Сраный авиатор, сучонок последний! Чарли аж замычал, представив, как Анастазия с Сигалом режут его на кусочки. Бастер заглянул внутрь и сказал старшему:
– Все, ребята, отбой, план меняется. Вы сработали хорошо, но сверху распорядились мистера Лучано пока отпустить. Я сам отвезу его обратно – на Парк-авеню или в любое другое место. Вылезайте, мистер Лучано.
Лучано вылез. Пахло рекой. Пока они ехали, погода испортилась, ветер гнал теперь мелкие снежинки – белым пунктиром наискось по черному. Свет фонаря бликовал на боках автомобилей – полицейского «шевроле» и стоящего впереди двухцветного «ласалля».
– Давай, Чарли, – повторил Бастер, – давай, садись. Не хватало еще тебе простудиться. Или ты будешь настаивать на составлении протокола?
Лучано, ни слова не говоря, прошел к машине и сел впереди, чтобы можно было вытянуть ноги. Бастер ездил на маленьком пижонском «родстере» с крохотным диванчиком сзади. Верх был поднят, внутри сладко пахло трубочным табаком. Пряжечки. Ленточки. Цветочки. Парень платит, как за «кадиллак», а ездит на девчачьей машине.
– Какого хрена, Бастер? – тихо свистящим шепотом спросил Лучано, едва тот развернулся в сторону Манхэттена, – Что, блин, вообще происходит?
– Чарли, уже ничего, все в порядке, забей. Люди, с которыми я работаю… вернее, для которых я работаю, ну в общем они узнали, что ты немножко наехал на мой бизнес, и решили вот таким образом… ну как бы устранить угрозу. Понимаешь? Потому что мой бизнес – ну он в общем не совсем мой, надо мной есть как бы такие… акционеры.
– Какие акционеры, на хрен?
– Расслабься, Чарли. Я сожалею, поверь. Мне еле удалось их отговорить, а то тебя уже распорядились закрыть лет на двадцать. Опасаются наверху насчет наших с тобой отношений. Потому что Ротштейн умел все разруливать и дело не страдало, а раз его не стало, то могут начаться конфликты, переделы, война – ну сам понимаешь. Такие вот опасения. Наверху хотят, чтобы все шло, как прежде, чтобы полный тип-топ. Потому что, когда равновесие, не надо ничего трогать. Но я объяснил, что мы с тобой если и поцапались на нервной почве, так сами все и уладим. Как при Арнольде, не причиняя большим людям беспокойства. Потому что, знаешь, если наверху начнут беспокоиться, мы внизу начнем садиться.
– Бастер, ты кому втираешь очки? Я все обо всех знаю, но первый раз слышу о каком-то твоем верхнем начальстве.
– Чарли, не нервничай. Ты не слышал, потому что Арнольд за нас всех договаривался. А теперь его нет, и вот сегодня тебе устроили демонстрацию. В чем проблема? Как ты раньше насчет себя все решал, так и решай. Никто к тебе не лезет, никто на твое не покушается. Но и ты обо мне забудь. Все, нет меня, finito! Знаешь, как в священном писании? «И сказал Господь: “За то всякому, кто убьет его, отмстится всемеро. Il Signore impose a Caino un segno, perché non lo colpisse chiunque l’avesse incontrato”»[141]. Книга Бытия, если не ошибаюсь, четвертая глава.
– Ты для меня специально учил итальянский?
– Ну я же готовился.
Ты пойми, я в бизнесе не сам по себе. Если вдруг наверху по поводу этого бизнеса возникнет беспокойство, будет как сегодня – без угроз и предупреждений. Это не Коза ностра и не бандюки из Адской кухни, так что никакого кодекса чести. Бегать с пулеметом и палить от пуза веером тоже никто не станет. Ты даже сообразить ничего не успеешь. Думаешь, Фрэнк всех купил – от патрульного до Таммани Холла? Нет, поверь, этих не купишь. Кстати, они еще могут любого из нас объявить анархистом-радикалом, взять за шкирку и выслать из страны, чтобы не возиться с судами и уголовкой. Ты хочешь опять на Сицилию? Я в Россию к красным не хочу.
– Да кто они такие? Ты хоть имя можешь мне назвать? Или ждешь, что я с твоих слов…
«Господи, – подумал Авель, – ну и тупой же он все-таки парень…»
– Чарли-Чарли-Чарли… – сказал с интонацией, с которой Арнольд говорил, – Ну, допустим, я тебе скажу одно имя – Индеец Джо. И что дальше? Обратишься в справочную? Нет никаких имен. Gran Loggia Regolare. Omertà[142]. Когда нужно что-то передать, со мной связываются. И с тобой свяжутся в свое время, если сочтут нужным. И вот еще, – добавил, помолчав. – Эти люди, они… как бы получше выразиться… они не хотят конфликтов и считают, что должен быть баланс между кнутом и морковкой. Про кнут я тебе рассказал. Теперь морковка. Арнольд просил меня не во Флориду слетать, а на Кубу, забрать там кое-что. – Он опять сделал паузу, чтобы дать Чарли время усвоить. – Ну и я, в общем, это кое-что забрал.
– А мне ты зачем говоришь?
– Думал, тебе интересно.
– Мне интересно, и что?
– Да вот, наверху решили, что не нужно мне этим заниматься. – Он протянул Лучано ключ от ячейки на Центральном вокзале. – Там двести фунтов в двух чемоданах. Возьми с собой кого-нибудь поздоровее, если не хочешь заработать грыжу.
Ну вот, теперь окончательно начиналась другая жизнь.
Ротштейн лежал на кладбище, Мейер и Лучано распоряжались его делами.
Эбнер Цвиллман, большой человек, каждый месяц превращал в деньги двадцать тысяч литров обработанного Мотей германского спирта. Макс занимался ресторанами, доставкой продуктов, недвижимостью, дядя Давид – фургонами-холодильниками. За Питом были авиаперевозки грузов для проспекторов на севере Канады. После того, как Певзнера проводили на пенсию, Берни Флинт получил лотерею. Хайрам усвоил урок Форт-Майерса, самоуверенности у него поубавилось, зато прибавилось осторожности и здравого смысла. А шериф Хадсон стал сенатором, членом Ассамблеи штата.
Еще была мисс Бланшар.
Авель все время вспоминал, как она прилетела к нему на остров в своем желтеньком самолете, выбралась из кокпита и спросила: «Вы чего тут, мистер?»
Рыжая, как солнце.
Нет, не солнце, солнце слепит, а она была как осенний лес на Вермонтских холмах, когда утром смотришь из лодки, и зябко, и вокруг туман, и вдруг солнце за спиной – раз, и выныривает из тумана.
Он обещал ей новый самолет и выбрал легкий «трэвел» – не самый мощный, но надежный и маневренный, подходящий для гонок и высшего пилотажа. А потом заехал к «Тиффани» и купил кольцо с голубым бриллиантом, под цвет глаз. Он представил, как она скажет: «Бо – ожечки!» Будет здорово, если ей понравится. Неожиданно вспомнил, как мама сказала когда-то: «Ох, Авель, ты уже покупаешь девушке бриллианты? Не скрывай ее от меня, это жестоко!»