— Я не помню. Обдумывая своё незавидное положение и логичные вопросы, которые будут заданы (пусть не хозяевами, которым параллельно, а такими же рабами), я решила, что амнезия — лучший ответ на всё. Не знаю, не помню, и кто поймает на лжи? Если мне действительно всё ново в этом месте. — Не помнишь? — Агда сузила глаза и резко, как хлыстом ударила, спросила: — Твоё имя? — Не помню. Мне ужасно не хотелось терять последнее напоминание о том, кто я есть, однако для соблюдения правдоподобия требовалось быть последовательной. — Хм. Старуха поджала губы. Несколько секунд молча изучала меня своим фирменным взглядом Бабы-Яги и вдруг выдала фразу на необычном напевном языке. Оценила мою неприкрытую растерянность, поморщилась и постановила: — Будешь Сиарой. Добавила ещё фразу, из которой я разобрала «родина» и «тёмные волосы». Затем поднялась с табурета и, на себе показав место, где у меня был валькнут, приказала: — Никому не показывай. Я молча кивнула, и Агда занялась готовкой. Можно ли было считать, что первое испытание пройдено успешно? Я хотела надеяться, что да. А ещё остро поняла: надо вплотную заняться изучением здешнего языка. Да, так возрастёт шанс нарваться на более пристрастный допрос, но полноценно понимать, о чём говорят окружающие, гораздо важнее.

И потому тем же вечером, похлебав сваренную Агдой жидкую кашу из полбы («Без ГМО! — глумился внутренний голос. — Супер-пупер-эко-био!»), я решилась заговорить первой. — Агда. Севшая прясть старуха бросила на меня короткий взгляд, и я, приняв это за разрешение, продолжила: — Где я? — Ульрикстадир, — буркнула Агда. — Одаль бонда Ульрика. Видимо, имение или хутор, или что-то подобное. И принадлежит тому самому бородачу в синем. — Что со мной будет? Старуха повела плечами. — Будешь работать на бонда. Ты теперь тира. Тира. Я помнила, что рабы у древних скандинавов назывались трэллами. А женская форма, выходит, вот такая? — А ты, Агда? Тоже тира? Лицо старухи вдруг сделалось непривычно жёстким. Я даже струхнула: уж не обидела ли её своим вопросом? Однако Агда лишь каркнула: — Я лейсинг, — и с говорящей сосредоточенностью занялась пряжей. Я же, в свою очередь, задумалась. Получалось, Агда не находилась в рабстве, но и внешность у неё не была похожа на скандинавскую — одни тёмные глаза чего стоили. Плюс та её фраза на чужом языке… Выходит, и у меня имелся шанс повысить свой статус? — Агда. — Что? — Теперь старуха не скрывала раздражения. — Что это значит? — И я показала на место, где под нижней рубашкой прятался валькнут. Агда выдержала паузу, явно решая, отвечать или нет, и уронила: — Знак Хара. Знак смерти. Хар? Высокий? Что-то знакомое… Один, что ли? Но ведь он покровитель мужчин, откуда валькнуту взяться у девушки-чужестранки? Или это моя наклейка так переменилась, став настоящей татуировкой? Да ещё это упоминание смерти… Вот же будет фокус, если именно из-за этой штуки я не погибла в водовороте Согне-фьорда, а оказалась здесь! — Агда. Старуха откровенно зыркнула в мою сторону, однако я не отступила. — Мне надо говорить, Агда. Я плохо понимаю речь. — Не хуже других, — проворчала старуха. Немного подумала и постановила: — Завтра. А теперь спи и не мешай мне. И я, несколько успокоенная её обещанием, закрыла глаза.

Агда сдержала слово. На следующее утро она принялась знакомить меня с названиями всего, что было в доме. Я прилежно повторяла, стараясь запоминать, что — очаг, а что — котёл (с этими существительными я была незнакома и в современном норвежском). Да и те слова, которые знала, часто произносились не совсем так, как было мне привычно.

Затем старуха добавила глаголы. Прясть, толочь, мешать, ставить, разжигать — рутинный женский труд. Мы повторили «быстрее», «медленнее», «сильнее», «слабее», «идти», «бежать» — словом, всё, что приходило на ум неожиданно увлёкшейся Агде. А после моего дневного сна (я мудро старалась спать при любой возможности — ведь очень скоро это станет для меня роскошью) мы продолжили беседовать. — Агда, кто ещё здесь живёт? — Ульрик — хозяин, — принялась перечислять старуха. — Кельда — хозяйка. Ивар — сын. Бьорг — дочь. Даген… Она не успела назвать, кем последний приходился хозяину. Входная дверь без стука распахнулась, и возникшая на пороге светловолосая девица властно бросила: — Агда! Ступай на конюшню, да поживее! Свирепый захромал. Мазнула по мне равнодушным взглядом и вдруг вгляделась, хмуря соболиные брови. — Это та самая рабыня, которую нашли в море? — Да, хозяйка Бьорг, — подтвердила Агда. Ровно, без намёка подобострастия. Словно говорила с равной. Однако девица на тон не отреагировала. Ещё секунд пять изучала меня с непонятным выражением настороженности, а затем, встряхнувшись, резко повторила: — Живее, Агда! И вышла — естественно, не закрыв за собой дверь. Старуха задумчиво посмотрела ей вслед, затем на меня, однако странную сценку никак не прокомментировала. Вместо этого вытащила из-под лавки кожаный мешок и тоже вышла. А я осталась одна: в недоумении и полная дурных предчувствий.