Алиса возвращается с работы, нагруженная пакетами из супермаркета, где она купила дорогой стейк, молодой картофель, рукколу и бутылку красного полусладкого – того самого, который Потап пьёт, когда приходит к ней, не предупреждая, потому что предупреждать он не умеет и не хочет, а она уже привыкла закупаться продуктами на неделю вперёд, чтобы в любой момент быть готовой накормить своего медведя.

В прихожей она снимает пальто, вешает его на плечики, ставит сумки на пол и смотрит на телефон – ни одного сообщения, ни одного пропущенного, и внутри снова сворачивается тот самый ком тревоги, который она носила с собой со школы. Она запрещает себе думать о том, что он может не прийти сегодня, потому что сегодня особенный день – она получила результаты анализов, и теперь в её животе, под сердцем, растёт маленькая жизнь, о которой он пока не знает, но скоро узнает, и тогда всё изменится.

Алиса достаёт мясо, разогревает сковороду и чистит картошку, когда слышит, как в замке поворачивается ключ.

Потап вваливается в прихожую, не здороваясь, скидывает ботинки и идёт на кухню. Алиса смотрит на него и чувствует, как сердце ухает вниз, а потом взлетает куда-то выше, потому что он пришёл, он здесь, и значит, сегодняшний вечер не будет одиноким и пустым. Потап подходит к плите, заглядывает в сковороду, одобрительно кивает и берёт со стола помидор, откусывая сразу половину.

– Мясо ещё не готово, – говорит Алиса, помешивая картошку. – Минут десять.

– Я ждал целый день, подожду ещё десять минут, – отвечает он и садится за стол, откидываясь на стул и закидывая ногу на ногу. – Накорми меня, Лиса. Я с голоду дохну.

Она улыбается, внутри разливается тепло, похожее на жидкий мёд, и она сервирует ему тарелку – стейк с кровью, картофель с укропом, салат, хлеб, масло. Потап ест с жадностью, не разжёвывая, хлебает сок прямо с тарелки, а она сидит напротив и смотрит на него, почти не прикасаясь к своей еде, потому что смотреть на то, как он ест, – это отдельное удовольствие, такое же интимное, как его поцелуи. Он огромный, грубый, невоспитанный, и она знает, что никакая другая женщина не станет терпеть его манеры и его молчание, но ей этого мало – она хочет быть единственной, кто будет готовить для него ужин и смотреть, как он крошит хлеб в тарелку, облизывая пальцы.

– Ты сегодня какая-то нервная, – замечает он, поднимая глаза и внимательно глядя на неё. – Опять на работе проблемы?

– Нет, – отвечает Алиса, чувствуя, как её щёки краснеют. – Всё нормально.

Она хочет сказать ему о беременности, уже открывает рот, но Потап отодвигает пустую тарелку, встаёт, подходит к ней и притягивает за подбородок, заставляя смотреть вверх.

– Нормально, говоришь? – усмехается он, и его палец проводит по её нижней губе. – А почему тогда у тебя глаза блестят и руки трясутся?

Алиса сглатывает, его запах – лесной, мускусный, с примесью дорогого табака – забивает все рецепторы, и она чувствует, как внутри всё переворачивается от желания и страха одновременно. Она снова открывает рот, чтобы сказать, но он не даёт – целует её грубо, жёстко, прижимая к спинке стула так, что лопатки упираются в дерево, и язык проникает в рот без спроса, хозяйничая и лаская. Она забывает про новость, забывает про анализы, забывает про всё, кроме его рук, которые уже расстёгивают её блузку и сминают кружево бюстгальтера.

– Потап, – выдыхает она ему в губы. – Я хотела тебе сказать…

– Потом, – перебивает он, не слушая, и подхватывает её на руки, чтобы отнести в спальню.

Она не сопротивляется, потому что это их обычный ритуал – он приходит, ест, трахает её, засыпает, а она лежит рядом и гладит его по волосам, чувствуя себя нужной хотя бы на несколько часов. Потап бросает её на кровать, и она смеётся, потому что уже привыкла к его грубости и даже любит её – это честнее, чем притворная нежность от тех мужчин, которые уходили на следующее утро, даже не попрощавшись.

В спальне он включает торшер, который она купила специально для таких вечеров – мягкий, тёплый свет, не режущий глаза, – и начинает раздеваться сам, не глядя на неё, но она смотрит, затаив дыхание. Его тело, огромное, со шрамами, с густой шерстью на груди, которая сейчас, после смены, кажется особенно тёмной и жёсткой, вызывает у неё животный трепет, который она не испытывала ни с одним другим мужчиной. Потап замечает её взгляд, усмехается и наклоняется к ней, рывком сдёргивая блузку, юбку, трусы – одним движением.

– Лежи, – приказывает он, и она подчиняется, раскинувшись на простынях, мокрая от одного только его голоса.

Он не спешит. Он садится на край кровати и смотрит на неё оценивающим взглядом, как на рентгеновском снимке, изучая изгибы, родинки, места, где её кожа особенно нежна и уязвима. Алиса ёрзает под этим взглядом, чувствуя, как её соски твердеют, а между ног становится влажно и горячо, и она не знает, куда деть руки, чтобы не выдать своего нетерпения.

– Трогай себя, – говорит он, и это звучит не как просьба, а как команда. – Я хочу посмотреть.

Она закрывает глаза от стыда и возбуждения, потом медленно проводит ладонью по животу, от рёбер до пупка, от пупка до низа, где уже всё ноет от тяжести и жара. Её пальцы скользят по бёдрам, по внутренней стороне, где кожа особенно нежная, и она слышит, как он выдыхает, и этот выдох подстёгивает её, заставляет ускориться. Она касается себя между ног, там, где уже всё плавится и течёт, и чувствует, как клитор пульсирует под её собственными пальцами, но это не то, не то удовольствие, потому что ей нужно его тепло, его грубость, его руки.

Алиса вздрагивает, когда Потап внезапно наклоняется и накрывает её правую грудь своей широкой ладонью, сжимая так, что сосок упирается в его шершавую кожу, и трогает её в такт её собственным движениям – она водит по себе, он массирует грудь, оттягивает сосок, крутит его между большим и указательным пальцами, и от этого её дыхание сбивается, а тело выгибается навстречу. Она чувствует, как её рука двигается всё быстрее, как два пальца раздвигают влажные складки и входят внутрь, но этого мало, слишком мало, и она открывает глаза, чтобы посмотреть на него – он смотрит на неё не отрываясь, жёлтые искры в его зрачках пляшут, и его собственная рука на её груди становится жёстче. Алиса стонет, кусает губу, и в этот момент он убирает её руку.

– Терпи, – рычит он и накрывает её лобок своей широкой ладонью, надавливая на клитор большим пальцем.

Алиса стонет, выгибается, и Потап начинает ласкать её – медленно, круговыми движениями, то нажимая, то отпуская, пока она не начинает скулить и царапать простыни. Он вводит в неё пальцы, растягивая, подготавливая, и она чувствует, как её сок стекает по его руке, капает на ягодицы, пачкает кровать, но ей уже всё равно – есть только его пальцы, его большой палец на клиторе и пульсирующая пустота внутри, которая хочет, чтобы он вошёл. Он делает это долго, доводя её до грани, а потом отнимает руки, оставляя пустой и дрожащей.

– Потап, – умоляет она, глядя на него мутными глазами. – Пожалуйста…

– Что – пожалуйста? – он склоняется над ней, и его член упирается ей в живот – огромный, твёрдый. – Говори, чего ты хочешь.

– Тебя, – выдыхает она. – Войди в меня.

– Сначала ты сделаешь то, что я скажу.

Он переворачивает её на живот, приподнимает бёдра, заставляя встать на четвереньки, и сзади проводит пальцами по влажным складкам, собирая сок и размазывая его по всей промежности. Алиса дрожит, уткнувшись лицом в подушку, чувствуя себя одновременно униженной и желанной до безумия. Потап наклоняется, кусает её за загривок. Алиса чувствует, как растет и пушится ее хвост, как удлиняются и обрастают шерстью ее уши.

Он входит резко, глубоко, одним движением, но это никогда не бывает больно, только остро, только горячо, только так, что из глаз летят искры.

– Тише, – рычит он, сжимая её бёдра так, что останутся синяки, и начинает двигаться – жёстко, с оттяжкой, почти выходя и снова вколачиваясь на всю глубину.

Она чувствует каждый миллиметр его члена, каждую пульсацию, и её собственная влага течёт по нему, по её ногам, по простыням, делая тесный вход скользким и податливым. Потап одной рукой сжимает её грудь, теребит сосок, второй шлёпает по ягодице, и от этого удара она кончает – резко, громко, выгибаясь дугой, и он продолжает двигаться, не сбавляя темпа, пока её внутренние мышцы сжимаются и разжимаются в конвульсиях.

– Не смей останавливаться, – командует он, и она не останавливается, потому что не может, потому что каждое его движение вызывает новую волну, новую пульсацию, новый горячий толчок удовольствия. А потом его голос меняется – становится ниже, глубже, в нём прорезается медвежье рычание, от которого у Алисы волосы на затылке встают дыбом, а её собственный лисый хвост, вырвавшийся из копчика в момент оргазма, начинает мелко дрожать. Потап замечает это, хватает хвост за самый кончик, там, где пушистая шерсть особенно чувствительна, и она вскрикивает от неожиданности и нового удовольствия, которое разливается по позвоночнику.

Ритм меняется – он больше не вколачивается глубоко и размашисто. Его толчки короткие, мелкие, почти судорожные, он входит ровно настолько, чтобы задеть ту самую точку внутри, и выскальзывает, и снова входит, не давая ей ни секунды передышки. Алиса уже не стонет, она скулит, царапает простыни, пытается уползти, потому что это слишком остро, слишком много, но он держит её за хвост зубами и за бёдра руками, и у неё нет никакой возможности вырваться.

Она кончает даже не поняв, когда именно начался этот оргазм, и теперь волны накатывают одна за другой, не прекращаясь, смешиваясь в сплошной горячий поток, по которому течёт её собственное возбуждение, заливая бёдра и простыни. Потап рычит громче, зажимает хвост сильнее, входит резче, мельче, быстрее, и когда она уже чувствует, что теряет сознание от перенапряжения, он кончает сам – с протяжным, низким рыком – больно и сладко, грубо и нежно – её накрывает новая, самая долгая волна, и мир перед глазами распадается на миллион горячих осколков.

Она дрожит мелкой дрожью, – а потом он выходит, ложится на спину и закрывает глаза.

– Иди сюда, – говорит он, чуть приподнимая руку.

Алиса послушно прижимается к нему, кладёт голову на его волосатую грудь, и слушает, как его сердце постепенно успокаивается. На тумбочке стоит бокал недопитого вина, и в голове вертится мысль, которую она так и не успела озвучить: «Я беременна». Она пытается собраться с духом, приподнимается на локте, заглядывает ему в лицо – он уже засыпает, веки тяжёлые, дыхание ровное, медвежье урчание где-то глубоко в груди.

– Потап, – тихо зовёт она. – Я хотела тебе сказать…

– М-м-м, – мычит он, не открывая глаз. – Потом, Лиса. Сейчас спать.

Через минуту он отключается, и Алиса остаётся лежать рядом, чувствуя, как внутри неё сворачивается тот самый ком тревоги, смешанный с надеждой и разочарованием. Она смотрит на него – огромного, расслабленного, такого сильного и такого слепого к её потребностям, – и гладит его по плечу, где под кожей перекатываются мышцы.

Она включает телевизор. На экране идёт какой-то старый фильм, и голоса актёров смешиваются с дыханием Потапа, создавая иллюзию уюта. Алиса не спит, она лежит и думает о том, что завтра, может быть, послезавтра, она всё-таки скажет ему, и тогда, возможно, он услышит, а не отмахнётся, как сегодня. Она знает, что это глупо – надеяться на чудо, когда чудес не бывает, но внутри неё уже растёт это маленькое чудо. Потап что-то бормочет во сне, переворачивается на бок, утягивая её за собой, и она засыпает, прижавшись к его спине, чувствуя его запах и тепло, и временная забывчивость стирает все страхи, оставляя только надежду, которая живет своей жизнью, не спрашивая разрешения.

Но среди ночи она просыпается от того, что его рука тяжело лежит на её груди, а дыхание ровное и спокойное. Алиса смотрит в потолок и прокручивает в голове его сегодняшнюю фразу, которую он бросил на кухне, когда она пыталась скрыть дрожь: «Нормально, говоришь? А почему тогда у тебя глаза блестят и руки трясутся?» Он видел. Он заметил. Но даже не спросил, что случилось, просто отмахнулся и переключился на секс, потому что ему плевать на её состояние, на её нервную дрожь, на её попытки сказать что-то важное. Ей плевать, что внутри неё живёт его ребёнок, о котором он даже не знает и, возможно, не захочет знать.

Внутри Алисы что-то щёлкает – не обида, не злость, а холодное, твёрдое, ледяное решение, которое она сама ещё не осознаёт, но тело уже чувствует его. Она осторожно выскальзывает из его объятий, садится на край кровати и долго смотрит на его лицо – расслабленное во сне, такое красивое и такое чужое. Она гладит его по волосам, и в последний раз позволяет себе эту слабость, потому что знает: скоро всё изменится. Не завтра и не послезавтра, но скоро.

– Я больше не буду удобной, – шепчет она в пустоту, даже не в полный голос, одними губами, и в темноте её лисьи глаза, отражая свет уличного фонаря, вспыхивают жёлтым, как два маленьких пожара, которые уже не потушить.

Дорогие читатели, спасибо вам за лайки и сохраненки! Это очень мотивирует!А как вы думаете, как Потап примет новость о малыше?