Ночь. Потап сидит на кухне в своей пустой квартире, и перед ним – три пустые банки из-под малинового варенья. Он съел их за вечер, одну за другой, даже не закусывая, не запивая, просто черпал ложкой и отправлял в рот, давился, морщился от косточек, но продолжал. Магазинное пахло не так – химией, сахаром, но он закрывал глаза и представлял, что это она варила, она угощала, она стояла у плиты в его футболке и улыбалась. Он вылизывает последнюю банку, ставит её в ряд с другими и смотрит на них. Семь банок за три дня. Сахар в крови зашкаливает, но ему плевать. Ему плевать на всё, кроме одного – жёлтых глаз ребёнка, которые смотрят на него из темноты, когда он закрывает веки.

Он не спит. Он пытается, ложится в кровать, отключает свет, но стоит закрыть глаза, как перед внутренним взором всплывает лицо сына – крошечное, с пухлыми щеками, с ямочкой на подбородке. Мальчик смотрит на него, не мигая, и в его глазах – не страх, не любопытство, а что-то другое, взрослое, требовательное: «Ты мой отец. Будь им». Потап вскакивает, ходит по квартире, пьёт воду из-под крана, давится ею и чувствует, как внутри медведь воет – тоскливо, протяжно, безнадёжно. Он подходит к окну, смотрит на ночной город и шепчет в темноту: «Я должен вернуть их. Должен».

Утром по пути на работу он впервые за долгое время не садится в джип, а идет пешком через маленький сквер с песочницей, где мамы сидят на лавочках и пьют кофе, а дети возятся в песке. Он садится на скамейку, накидывает капюшон, чтобы не узнали, и смотрит. Мальчик лет трёх, пухлый, в синей курточке, строит башню из ведёрок. Он ломает её, плачет, потом смеётся. Девочка в розовом комбинезоне качается на качели, и её косички летят в разные стороны. Маленький, совсем маленький, лежит в коляске и сосёт пустышку. Потап смотрит на них, и внутри медведь разрывает его на части. У них есть отцы, которые не спят по ночам, которые меняют подгузники, которые не едят малиновое варенье банками. А его сын там, в Великом Новгороде, без него. Спит в своей кроватке, и его пахнет молоком и мёдом, и он никогда не узнает отца, если Потап не начнёт действовать.

Солнце поднимается выше, теплеет, дети сменяются другими детьми, мамы – другими мамами. Потап не двигается. Он смотрит, и в его голове прокручиваются слова Алисы: «Ты даже не знаешь, на что соглашаешься». Теперь знает. Он согласен на всё. На анализы, на психотерапию, на отказ от баб, на унижение, на боль. Он согласен стать другим, если это поможет ему быть рядом с сыном. Он достаёт телефон, находит её номер. Он набирает, и в трубке раздаётся механическое: «Абонент временно недоступен». Он не сбрасывает. Он говорит, зная, что она не ответит, но надеясь, что она прослушает запись:

– Алиса, это я. Я не могу без сына. Я еду к вам. Мне насрать на твои проверки – я всё сделаю. И анализы сдам, и к психологу пойду, и баб не буду трахать. Только скажи, когда можно приехать. Я… я не знаю, как это делать. Но я научусь. Я обещаю.

Он сбрасывает, смотрит на экран и чувствует, как внутри медведь затихает. Не успокаивается, а замирает в напряжении, как перед прыжком. Потап набирает номер той клиники, какую иногда советовал пациентам-оборотням, поступившим к нему после аварии. Ему назначают прием через неделю.

Центр психологической помощи для оборотней находится на окраине Питера, в старом здании без вывески, с кодовым замком и табличкой «Только для своих». Он звонит, ждёт, и дверь открывает женщина – высокая, седая, с волчьими глазами, которые смотрят на него без страха, без любопытства, только с лёгкой усталостью.

Кабинет маленький, светлый, с большим креслом и диваном. Потап садится в кресло, и психолог Елена располагается напротив, кладёт руки на подлокотники.

– Рассказывайте, – говорит она, и её голос звучит спокойно, даже скучно, будто она слышит такие истории каждый день.

– Я хирург, – начинает Потап, и его голос срывается. – У меня сын. Он в другом городе, с матерью. Я хочу быть с ними, но она ставит условия.

– Какие?

– Анализы на ЗППП, отказ от женщин, психотерапия. Моя.

– Справедливые условия, – Елена кивает. – А что мешает вам их выполнить?

– Я не знаю, смогу ли, – Потап чувствует, как его пальцы впиваются в подлокотники. – Я всю жизнь был таким. Я не знаю, как по-другому.

Она спрашивает его о семье, и в её взгляде – не допрос, а мягкое, почти материнское любопытство. Потап молчит. Он не хочет говорить. Он не хочет вспоминать. Но внутри медведь, который молчал, вдруг начинает скулить – жалостливо, по-детски.

– Отец меня бросил, – выдавливает он. – Когда мне было семь. Просто ушёл и не вернулся. Мать одна работала, сутками на двух работах. Меня в больницу положили с переломом и сотрясением, и она не пришла ни разу. Две недели. Я лежал и думал, что умер. Что ей всё равно.

– И вы решили, что если никому не нужны, то и вам никто не нужен? – подсказывает психолог.

– Я решил, что буду брать сам, – Потап сжимает челюсть. – Всё. Женщин, власть, уважение. Я не буду ждать, пока меня полюбят. Я возьму силой.

– И как вам это помогло?

– Помогло. Я стал богатым и успешным, – он смотрит в окно, где облака плывут по серому небу. – Но сейчас у меня такое чувство, что у меня ничего нет. Она ушла. Сын не знает меня. И я не знаю, как их вернуть.

– Вы не знаете, как их вернуть, – Елена подаётся вперёд. – Или вы не знаете, как полюбить так, чтобы они захотели остаться?

Потап молчит. У него нет ответа.

Сеанс длится час. Он рассказывает о матери, которая не приходила, об отце, который не звонил, о бабах, которых он трахал, но не любил, о пустоте внутри, которую не заполнить. Психолог не даёт советов. Она просто задаёт вопросы, и каждый вопрос – как скальпель, вскрывает нарывы, о которых он не хотел думать.

– Вы боитесь, что сын отвергнет вас, как отвергал отец?

– Я боюсь, что я стану таким же, как мой отец, – шепчет он. – И что сын будет ненавидеть меня так же, как я ненавидел его.

– Это уже первый шаг, – она улыбается. – Осознание. Дальше будет легче.

Он выходит из центра ошеломлённый, с мокрыми глазами и дрожащими руками. Он не плакал с семи лет, а сейчас слёзы текут сами, и он не может их остановить. Он садится в джип, заводит двигатель и чувствует, как боль в шее пульсирует, но уже не злая, а ноющая.

На работе его встречает Зина. Она ждёт его в ординаторской, накрашенная, в обтягивающей форме, с чашкой кофе и дежурной улыбкой.

– Илья Потапович, – она подходит, скользит рукой по его плечу. – Я соскучилась. Вы пропали совсем…

– Убери руку, – говорит он тихо, и Зина замирает.

– Что?

– Я сказал – убери, – он делает шаг назад, и его глаза становятся жёлтыми.

– Это из-за неё? – Зина вскидывает голову, и в её глазах – злость и обида. – Она тебе голову заморочила, да? Уехала, а ты всё равно за ней бегаешь.

– Если ты ещё раз её тронешь – доносом или словом, – я сотру тебя в порошок. Ты меня поняла? – рычит Потап, и в его голосе слышится такое, что Зина бледнеет.

– Поняла, – шепчет она и выбегает из ординаторской, даже не взяв кофе.

Потап садится за стол, закрывает глаза и чувствует, как внутри медведь успокаивается. Он сделал первый шаг – отказался от Зины. Не от женщины, а от привычки. От грязи, которая была ему привычна. Открывает телефон, смотрит на сообщение, которое он отправил Алисе – оно остаётся не прочитанным, но он знает, что она услышит. Он набирает её номер снова, и снова голосовая почта.

– Алиса, – говорит он. – Я был у психолога. Это было тяжело. Но я сделаю это снова. И снова. И анализы сдам. Мы должны попробовать. Ради сына.

Внутри медведь, который выл и скрёбся, затихает. Он знает – началась новая жизнь. И он готов к ней. Даже если придётся просить прощения на коленях. Даже если придётся ждать у подъезда дни и ночи. Он не отступит. Потому что теперь у него есть цель – не работа, не власть, не бабы, а семья. Которую он потерял по собственной глупости. И которую готов вернуть любой ценой.

После разговора с Зиной Потап чувствует странное, непривычное облегчение – будто скинул с плеч мешок с грязным бельём.

Он пьёт кофе, и тут заходит Катюха. Она в свежем халате, с папкой историй болезней, и её лицо – спокойное, без тени кокетства. Она не подлизывается, не трогает его за плечо, не строит глазки. Она просто кладёт папку на стол и говорит:

– Илья Потапович, у вас через час лапароскопия. Пациентка готова, анализы в норме.

– Хорошо, – отвечает он, и в его голосе нет обычной грубости.

Катюха кивает и выходит. Потап смотрит ей вслед, и его ноздри улавливают её запах – молочный, сладковатый, с нотками ванили и чего-то неуловимого, что напоминает ему о женском теле, о мягкой коже, о жарких объятиях. Внутри медведь, который затих было после разговора с психологом, вдруг напрягается, нюхает воздух, и Потап чувствует, как привычное желание закипает в паху. Он сжимает кружку так, что кофе выплёскивается через край.

– Стоп, – говорит он себе. – Ты решил меняться.

Он смотрит на дверь, за которой скрылась Катюха, и его внутренний демон подсказывает: «Она хочет тебя. Конечно, хочет. Все бабы хотят. Ты Потап, ты лучший, ты можешь взять её прямо сейчас, и она не откажет. Посмотри, как она прошла – бедрами качнула, прическу на затылке поправила. Это же приглашение». Но другая часть его, новая, хрупкая, которая появилась после разговора с психологом, шепчет: «Не трогай. Она не заигрывает. Она просто работает. Не придумывай». Потап трёт переносицу, чувствуя, как внутри закипает злость – на себя, на свою похоть, на эту дурацкую привычку превращать каждую юбку в цель.

Он вспоминает их близость в кабинете – как он взял её грубо, жёстко, не спрашивая, хочет ли она на самом деле. Она не отказала. Она не плакала. Она просто сделала, что он велел. А теперь он видит её каждый день, и она не смотрит с упрёком, не требует продолжения, не намекает. Она просто живёт своей жизнью. И это бесит его – потому что он привык смотреть, как бабы страдают, когда он их бросает. А Катюха не страдает. Или делает вид, что не страдает. Потап не может понять, и это его тревожит.

– Катя, – окликает он её, когда она уже берётся за ручку двери.

Она оборачивается, и в её глазах – не надежда, не страх, а спокойное, почти материнское сочувствие. Будто она знает, через что он проходит, и жалеет его. Это новое. Женщины обычно смотрели на него с вожделением или с обидой.

– Вы что-то хотели, Илья Потапович? – спрашивает она, и её голос звучит ровно, без дрожи.

– Не подведи, – он качает головой, отводит взгляд и слышит, как дверь закрывается.

Он остаётся один, чувствуя, как внутри медведь скребётся, требуя действия, но Потап не поддаётся. Он думает о том, что Катюха, наверное, всё же хочет его – как же иначе, ведь он Потап, он хирург от бога, он лучший любовник в этой больнице, если не в городе. Но она не навязывается, не требует, не клянчит. И это вызывает у него странное, непривычное чувство – уважение.

Он улыбается уголками губ, отодвигает кружку и идёт готовиться к операции. Внутри – тихая, почти невесомая гордость. Он устоял. Не перед Катюхой – перед собой.

После обеда – операция. Потап стоит у стола, скальпель в руке, и рядом с ним – Костя, который всё ещё боится даже дышать. Потап делает разрез, и краем глаза замечает, что Жанна, анестезиолог, смотрит на него из-за ширмы. В её взгляде – привычный призыв, тот самый, который раньше заставлял его ускориться, чтобы побыстрее уйти в подсобку. Но сегодня он не обращает внимания. Он сосредоточен на пациенте, на каждом движении скальпеля. Костя подаёт инструменты, путается, но Потап не рявкает, а спокойно поправляет.

Костя замирает и быстро меняет инструмент. Операция идёт гладко. Потап зашивает разрез, и когда всё заканчивается, снимает перчатки и бросает их в утилизатор.

– Костя, – говорит он, и голос его звучит устало, но без привычной злости. – Ты сегодня молодец. Не подведи в следующий раз.

Костя смотрит на него с изумлением, потом улыбается и кивает. Потап выходит в коридор и видит Жанну – она стоит у двери подсобки, расстегнув халат, и её глаза горят. Она ждёт его, как всегда. Но Потап проходит мимо, даже не замедляя шаг. Она окликает его:

– Потап, ты чего? У тебя же перерыв.

– Некогда, – бросает он, не оборачиваясь.

– А я думала, мы…

– Ничего не будет, – он останавливается, но не поворачивается. – Я больше не играю в эти игры.

– Это из-за неё? – Жанна усмехается, но в её голосе слышна обида.

– Из-за себя, – отвечает он и идёт дальше.

В раздевалке он садится на скамейку, закрывает глаза и чувствует гордость – не ту, от которой распирает грудь, а тихую, почти невесомую. Он отказался от Жанны. Не потому, что она больше не привлекает его, а потому, что он хочет быть другим. Он смог. Он справился с собой. Потап открывает глаза, смотрит на свои руки – они чисты, без крови, без следов чужих тел. Он улыбается впервые за долгое время и думает о сыне. О том, что когда он вернётся, то сможет сказать: «Я изменился. Я готов». И это будет правдой.

Он встаёт, поправляет халат, и в этот момент телефон в кармане вибрирует. Коротко, один раз. Потап достаёт его, смотрит на экран, и его сердце срывается в галоп. Сообщение от Алисы. Он открывает его дрожащими пальцами, боясь, что это «не беспокой меня больше» или «забудь о нас». Но на экране всего одна строчка:

«Я подумала. Приезжай. Но если соврёшь – убью».

Он перечитывает три раза, не веря своим глазам. Потом ещё раз – вслух, шёпотом, чувствуя, как слова обжигают губы: «Приезжай. Приезжай. Приезжай». Внутри медведь, который выл и скрёбся все эти недели, вдруг затихает – не от боли, не от бессилия, а от чего-то другого, огромного, незнакомого. Потап не знает, как это называется. Может быть, надежда. А может быть, любовь. Он не разбирается в таких вещах. Он просто хватает куртку, ключи и выбегает из раздевалки.

В коридоре он сталкивается с Костей, который тащит стопку карт, и чуть не сбивает его с ног.

– Илья Потапович, вы куда? У вас через полчаса консилиум!

– Я скоро, – бросает он на ходу.

Главврач сидит в своём кабинете, пьёт чай и листает бумаги. Когда Потап врывается без стука, он поднимает брови, но не ругается.

– Илья, ты чего? Вид у тебя… как у привидения.

– Геннадий Аркадьевич, – Потап подходит к столу, кладёт руки на столешницу. – Мне нужен перевод.

– Куда? – главврач отставляет чашку.

– В Великий Новгород. В областную больницу. Хирургом. На любую ставку.

Главврач смотрит на него долгим взглядом, потом вздыхает.

– Ты понимаешь, что это значит? У нас здесь очередь на операции, ты – лучший. Я не могу тебя отпустить просто так.

– Я понимаю, – Потап сжимает край стола, чувствуя, как дрожат пальцы. – Но я должен. Ради сына.

– Сын? – Геннадий Аркадьевич смотрит на него во все глаза. – У тебя сын?

– Да. И он там. Я должен быть рядом.

Главврач молчит. Он смотрит на Потапа – на его жёлтые глаза, на его дрожащие руки, на его решительное лицо – и понимает, что спорить бесполезно.

– Я подумаю, – говорит он наконец. – Иди, работай. Я дам ответ завтра.

Потап выходит из кабинета, и его колотит. Он не знает, согласится ли Геннадий Аркадьевич, не знает, найдётся ли место в другой больнице. Возможно, там снова придется бороться за территорию и уважение других оборотней. Но он знает одно – он должен попробовать.