Я чувствовал её присутствие каждый божий день.

Связь не давала забыть о ней ни на минуту. Иногда она затихала, становясь тусклым фоном, как гул далекого прибоя, но стоило Эвелин провалиться в воспоминания, видимо, о неудачном ритуале или о своём прошлом — и её эмоции возвращались ко мне ледяным шквалом.

Вина. Гнетущая, липкая тревога. Страх. Боль. Особенно — по вечерами.

Это мешало. Я привык держать разум стерильно чистым, тем более в Храме. Холодным. Пустым. Но теперь в моём сознании постоянно пульсировало чужое эхо. Её эхо.

Я стоял на верхней галерее, наблюдая за тренировкой учеников. Клинки Пустоты в их руках вспыхивали короткими чёрными росчерками, разрезая морозный воздух. Рэйгар, стоявший рядом, долго молчал, прежде чем спросить:

— Она всё ещё там?

— Да.

Мне не нужно было уточнять, где именно «там». Связь рисовала чёткую картину: Эвелин заперлась в одной из малых лабораторий, пытаясь отгородиться от реальности запахом сухих трав.

— Плохо? — Рэйгар покосился на меня.

— Она считает себя убийцей.

— Это пройдёт.

— Для неё — нет, — я покачал головой. — Ведьмы смотрят на души, как на священный дар. А она увидела, как этот дар рассыпается от её собственного касания.

Рэйгар тяжело вздохнул.

— Она боится нас, Брат. Инквизиция использовала её как экспонат, а мы... мы выглядим для неё не лучше. И она потеряла всех, кого знала. Осторожнее с ней.

Я ничего не ответил и направился вниз, в жилые сектора. Вечерний свет золотил каменные плиты, делая Храм чуть менее мрачным, но стоило мне толкнуть дверь лаборатории, как это иллюзорное тепло исчезло.

Эвелин сидела у стола. Перед ней лежала старинная книга в потрёпанном переплете, но она не читала. Её взгляд был прикован к собственным рукам, замершим над пергаментом.

— Я знала, что ты придёшь, — сказала она, не оборачиваясь.

— Привыкай к этому чувству, — я закрыл дверь.

— Это унизительно, — она наконец подняла голову, и в её глазах вспыхнул знакомый огонь. — Ты чувствуешь каждый мой вздох. Каждую мысль. Ты как надзиратель, который поселился у меня в голове.

— Поверь, я тоже не в восторге от твоих терзаний, — я подошёл к столу. — Человек на столбе всё равно был мёртв. Ты просто сократила его агонию.

Эвелин резко встала, и стул скрежетнул по камню.

— Ты говоришь это так спокойно! Для тебя это просто сухой счёт. Ещё один Одержимый, ещё одна пометка на полях. Но я... — она запнулась, и её голос дрогнул. — Моя мать была в Ковене. Она учила меня, что магия — это песня жизни. Она спасала целые деревни от мора. А я... я превратилась в смерть.

Я заметил, как её пальцы судорожно сжались на краю стола. Через связь я уловил не только гнев, но и глубокую, невыносимую тоску по миру, где ведьмы варили зелья от простуды, а не выжигали души.

— Твой мир сгорел, Эвелин, — жёстко сказал я. — Инквизиция была лишь началом. Теперь у нас нет роскоши быть «добрыми».

— И поэтому вы решили использовать меня? — она сделала шаг ко мне, и я ощутил, как её раздражение смешивается с моим собственным. — Жнецы... Вы ведь те же инквизиторы, только в других масках. Те заперли меня, потому что боялись, а вы вытащили, потому что вам нужен инструмент. Вы не спасли меня. Вы просто сменили владельца.

— Нам нужен шанс, — я прислонился к стене. — Ты спрашивала, что стало с королевствами? Большинство из них — это руины. Те, что остались, держатся только потому, что частично забыли старые обиды перед лицом Разлома. Мы отступаем. Медленно, город за городом. Леса кишат тварями, а люди сходят с ума прямо в своих постелях.

Я увидел, как она побледнела. Ощущение масштаба катастрофы наконец начало доходить до неё.

— Значит... вы проигрываете? — прошептала она.

— Мы держимся. Пока. Но без того, что умеешь ты — у нас нет будущего. Только постепенное угасание.

Эвелин долго смотрела на меня. Впервые в её взгляде не было чистой ненависти — только тяжёлое понимание.

— Ты постоянно чувствуешь это, да? — вдруг спросила она.

— Что именно?

— Эту усталость. Она в тебе осела.

Я промолчал, но связь выдала меня вместо слов. Глухая, многолетняя усталость человека, видевшего слишком много смертей. Эвелин потянулась ко мне, будто хотела коснуться моей руки, но тут же отдёрнула её.

— Я не умею сражаться так, как вы, — сказала она, и в её голосе прорезалась сталь. — Но не думай, что я беспомощна. Моя мать учила меня не только магии. В Ковене знали, как защитить своё право на жизнь.

Она быстро и неуловимо схватила со стола короткий нож для трав и провернула его в пальцах с ловкостью опытного бойца. Это была мышечная память.

Я чуть приподнял бровь под маской.

— Значит, Ведьма умеет кусаться?

— Если меня прижмут к стене — я вырву сердце любому, — она вонзила нож в стол. — Но я не буду убивать тех, кто просит о помощи. Слышишь меня? Больше никаких «экспериментов» на людях. Я не стану вашей марионеткой.

Я смотрел на нож, дрожащий в дереве.

— Посмотрим, как ты запоешь, когда мы выйдем за пределы Храма, — сказал я, отталкиваясь от колонны. Раздражение прокатилось по моим мыслям. Как она может отстаивать честь в таких условиях?

Разговор в лаборатории затих, оставив после себя горький привкус. Эвелин снова сгорбилась над книгой, но я видел, что строчки для неё — лишь серые пятна. Мысли её блуждали в лабиринтах прошлого, а связь между нашими душами показывала это с беспощадной чёткостью.

Я уже развернулся к выходу, когда Храм «вздрогнул». Это не был физический толчок, а скорее ментальный резонанс. Тяжёлые, неровные шаги в коридоре, скрежет металла о камень и знакомая, рваная пульсация искажённой магии. Магии Разлома.

Эвелин вскинула голову, её зрачки расширились.

— Нет... — выдохнула она, и я почувствовал, как её сердце пропустило удар.

Дверь распахнулась. Люциан замер на пороге, его маска поглотила свет ламп.

— Каин, — он перевёл взгляд на Эвелин, и в его голосе прозвучала холодная неизбежность, — Привели ещё одного. Из пограничья.

— Я только что сказала, что не буду! — Эвелин снова вскочила.

— Архижнец настаивает на повторной попытке, — спокойно перебил Люциан. — Нам нужно понять закономерность.

Я лишь кивнул.

— Вы даже не спрашиваете моего согласия, — процедила Эвелин, и в каждом слове звенящим металлом отозвалась злость. — Вы просто ставите перед фактом. Идите к чёрту!

Её ярость откликнулась во мне. Шаг в её сторону был коротким и резким. Прежде чем она успела отпрянуть или схватить ножик, я сократил дистанцию и жестко перехватил её за шею. Мои пальцы сомкнулись на её горле — не так сильно, чтобы раздробить гортань, но достаточно, чтобы она почувствовала каждое биение своего испуганного пульса под моей ладонью.

Я склонился к ней так близко, что она была вынуждена смотреть в глазницы моей маски. Вблизи её зрачки расширились, отражая тьму прорезей.

— Ты обязана попробовать, — мой голос был тихим шёпотом, но в нём не было места для спора. — Ты здесь не гостья. Тебя вытащили из той дыры и оставили в живых только ради этого. Ради того, что ты можешь сделать для людей.

Её пальцы судорожно вцепились в моё запястье, пытаясь разжать хватку, но я не двинулся с места.

— Твоя жизнь теперь принадлежит этой цели. И если ты думаешь, что у тебя есть выбор — ты ошибаешься. Ты сделаешь это, потому что это единственный способ для тебя остаться полезной. А бесполезные вещи здесь долго не хранят.

Я чувствовал её бешеное моральное сопротивление. Она ненавидела нас, ненавидела этот Храм и саму себя. Но под слоем злости горело иное... научный интерес? Упрямое желание понять, почему её дар превратился в проклятие. Это было то самое слабое место, за которое мы могли её зацепить.

Я неспешно разжал пальцы, позволяя Эвелин вдохнуть. Она пошатнулась, прижав ладонь к шее, где наверняка останутся красные пятна от моей руки.

— Где он? — севшим голосом спросила она, глядя на меня с нескрываемым презрением, в котором, однако, уже читалось признание неизбежного.

— Во внутреннем дворе.

Мы спустились по узкой спиральной лестнице. Стены здесь были шероховатыми, пропитанными запахом старой крови и железа. Эвелин шла рядом, её шаги были тяжёлыми и неуверенными.

— Ты снова заставляешь меня выбирать между убийством и убийством, — прошептала она, не глядя на меня.

— Ты идёшь туда ещё и потому что надеешься, что в первый раз ты просто ошиблась. — ответил я, глядя вперёд.

Она ничего не ответила, но связь дрогнула — я попал в точку.

Во внутреннем дворе уже пылали чаши. Синее пламя отбрасывало длинные, дергающиеся тени на каменные плиты. В центре, у позорного столба, билось существо. Этот Одержимый выглядел гораздо хуже предыдущего: его тело было изуродовано так сильно, что кости, казалось, прорывали кожу изнутри; тёмные наросты на плечах походили на обломки обгоревших крыльев.

Он не рычал. Он издавал сухой, щелкающий звук, дергаясь всем телом.

— Осторожно! — рявкнул Рэйгар, налегая на цепь. — Он сильнее, чем кажется!

— Держу! — отозвался другой Брат, упираясь сапогами в выщербленный камень.

Эвелин остановилась у входа. Её лицо превратилось в маску ужаса.

— Его душа... — она запнулась, прикрыв рот ладонью. — От неё почти ничего не осталось. Только лохмотья. И она... Холодная...

— Да? Ну именно поэтому ты здесь, — я встал за её спиной, чувствуя, как наша связь вибрирует от напряжения.

Она медленно подошла ближе. Одержимый замер. Его голова неестественно повернулась на сто восемьдесят градусов, а мутные глаза впились в Эвелин. На мгновение во дворе стало так тихо, что было слышно, как трещит пламя в чашах.

Эвелин закрыла глаза. Я почувствовал, как её магия пришла в движение. В этот раз она была другой: не агрессивным потоком, а тонким, вкрадчивым туманом.

Трава под её ногами мгновенно истлела. Кусты у стен осыпались чёрными хлопьями. Эвелин высасывала жизнь из пространства вокруг, чтобы создать защитный кокон для этой умирающей души.

Одержимый замер. Цепи обмякли.

— Смотрите... — выдохнул Люциан.

На долю секунды случилось чудо. Мерзкие вены на лице существа начали бледнеть. Его взгляд прояснился. Он моргнул, и в этом движении было столько человеческого, столько осознанного страдания, что у меня перехватило дыхание.

Я почувствовал вспышку дикой, безумной надежды Эвелин. Она почти удержала его. Почти победила Разлом.

Но мир вокруг нас был слишком сломан для таких побед.

Тело мученика внезапно обмякло. Без крика. Без борьбы. Просто искра, которую Эвелин так бережно раздувала, мгновенно погасла, не выдержав веса собственной плоти. Тишина, последовавшая за этим, была тяжелее грохота обвала.

Эвелин медленно опустила руку. Её магия растаяла, оставив после себя ничто.

— Нет... — она покачала головой, глядя на безжизненное тело. — Снова... я снова сделала это.

Рэйгар, как и в прошлый раз, подошёл к столбу, коснулся шеи мертвеца и коротко кивнул:

— Всё. Ушёл.

— Значит, пока мы не можем их вернуть. Твоя магия, ведьма, работает как идеальный растворитель для порчи. Вместе с душой. — тихо выдохнул Люциан с странным удовлетворением исследователя.