Вика.

Я смотрю на нее молча, не моргая, будто увидела перед собой приведение. Лена стоит в дверях так уверенно, так по хозяйски, словно имеет на это право — будто ничего не было, будто не разрушила всё, что только можно было разрушить. В груди сжимается что-то острое, неприятное. Злость. Боль. Всё сразу.

Я скрещиваю руки на груди, как словно это может меня защитить. Как будто это удержит внутри то, что рвётся наружу. Я смотрю на нее с нескрываемым напряжением, а перед глазами всплывает всё что произошло с Евой по ее вине.

— Зачем ты пришла? — мой голос звучит спокойно, но внутри всё напряжено до предела.

Она не отводит взгляд. Смотрит прямо, спокойно, почти… Даже через чур спокойно. И это ее спокойствие заставляет напрячься еще больше.

— Поговорить, Вика. Просто поговорить. Так впустишь, или нет?

«Просто поговорить». У меня внутри что-то болезненно дергается от этих слов. Слишком просто звучит для всего, что между нами произошло, для того что Игорь предпочел меня ей...

Я стою ещё секунду, не двигаясь. Секунда тянется, как вечность. В голове мелькают обрывки — слова, воспоминания, которые я так старательно пыталась заглушить. Я старалась не вспоминать ее истерику когда она приехала к Игорю, в дом его родителей.

Челюсть сжимается. Я чувствую, как напрягаются пальцы на руках. Хочется верить что это просто разговор. Что сейчас не последуют оскорбления, унижения.

И всё же… я делаю шаг в сторону. Медленно. Неохотно. Отхожу, освобождая ей проход.

Она проходит мимо меня, и я на мгновение задерживаю дыхание, чувствуя её присутствие слишком близко. Слишком знакомо. Слишком напряженно чувствуя, что просто так она не появляется.

Я закрываю за ней дверь. Щелчок замка звучит слишком громко в тишине, которая тут же повисает между нами.

Я не жду её. Просто разворачиваюсь и иду на кухню, зная, что она пойдёт за мной. Слышу её шаги за спиной — ровные, уверенные. Как будто она не в чужом доме.

На кухне по прежнему сидит Ева.

Она поднимает глаза… и замирает. Я вижу, как в её взгляде мелькает напряжение, почти испуг. Она смотрит на Лену, потом на меня — быстро, вопросительно, будто пытается понять, что происходит и чем это закончится.

Я ничего не говорю.

И Ева, не задавая лишних вопросов, просто встаёт. Тихо. Почти бесшумно. Проходит мимо нас и уходит в свою комнату, закрывая за собой дверь.

Мы с Леной стаёмся вдвоём.

Я останавливаюсь посреди кухни и снова скрещиваю руки на груди, словно ставлю между нами невидимую стену. Смотрю на Лену прямо, не отводя взгляд. Понимаю что скрывать мне нечего. Что Игорь сам сделал свой выбор. Только почему-то рядом с ней я чувствую себя очень неспокойно. Очень неспокойно.

— Что ты хотела? — голос холодный, сдержанный, но внутри всё уже начинает закипать.

Она… ухмыляется. Легко. Почти незаметно. Но я это вижу.

Лена делает шаг ко мне. Потом ещё один. Сокращает расстояние так, что мне становится не по себе.

Она поднимает взгляд и смотрит мне прямо в глаза. Долго. Тяжело.

— Хотела я с Игорем быть счастливой… — её голос тихий, но в нём сквозит что-то острое, как лезвие. — Но ты у меня увела его. Как же так, Вика? Как же ты так могла?

Я не выдерживаю её взгляда.

Опускаю голову, будто так легче — будто если не смотреть на неё, всё это перестанет быть таким острым. Но не перестаёт. Наоборот, внутри становится только тяжелее. Не смотря на то что она натворила, на меня накатывает жуткое чувство вины перед ней. В груди всё до боли сжимается.

Глубоко вдыхаю. Воздух будто застревает в груди.

— Я не уводила у тебя Игоря… — слова даются с трудом, и кажется я вытаскиваю их из себя по одному. — Я пыталась держаться от него подальше…

Я запинаюсь. Сжимаю губы, чувствуя, как внутри поднимается всё сразу — вина, боль, усталость от всего этого. Я ведь действительно не хотела им мешать тогда. Я старалась дпржаться подальше, насколько это было возможно. Только всё пошло не так.

— Но… так получилось… Я понимаю что подло поступила по отшению к тебе…

Тишина после моих слов будто давит на уши. Я поднимаю взгляд. Лена уже улыбается. Эта её ухмылка — знакомая, колючая, от которой внутри всё сжимается ещё сильнее.

— Но ты родила от него дочь, — произносит она почти спокойно, как будто говорит о чём-то обыденном.

У меня внутри всё сжимается при упоминании Алисы.

— Кстати, мелкая очень похожа на него… — она чуть склоняет голову, продолжая смотреть на меня. — Как две капли воды. Это же надо, какой “ювелир” оказался наш Игорёк.

Лена будто резко меняет тон.

Она спокойно проходит дальше и садится за стол, как у себя дома. Закидывает ногу на ногу, откидывается чуть назад — расслабленная, уверенная. Слишком уверенная.

Я остаюсь стоять. Не двигаюсь. Смотрю на неё, пытаясь уловить — где подвох, всеми фибрами души чувствуя что он есть.

— Ладно тебе, Вика, — говорит она почти легко, будто мы обсуждаем какую-то ерунду. — Что было, то было. Я искренне за вас рада. Правда. Я не держу на вас зла. Ни на тебя, ни на него. В конце концов, насильно мил не будешь.

У меня внутри что-то холодеет от ее слов. Я неуверенно смотрю ей в лицо, в глаза. Ищу там хоть намёк на искренность.

Не нахожу.

Слишком гладко. Слишком спокойно. Не так ведут себя люди, которым действительно было больно.

Я не верю ей.

Ни одному слову.

В груди поднимается тревога — тихая, липкая. Как предчувствие чего-то не хорошего.

Она делает паузу, будто даёт мне время переварить сказанное. А потом, словно между прочим:

— Давай чай попьём, что ли?

Как будто мы просто сёстры, которые давно не виделись. Как будто между нами ничего не произошло.

Я колеблюсь. Всего на секунду, но для меня она тянется дольше обычного.

Потом всё-таки чуть киваю.

Неуверенно. Почти машинально.

Я разворачиваюсь к кухонному столу, чтобы хоть чем-то занять руки. Включаю чайник, достаю чашки — всё на автомате, словно тело само знает, что делать, пока внутри всё сжато в тугой узел.

Я чувствую её взгляд на себе. Спиной. Кожей. И от этого становится максимально не по себе. Словно сейчас произойдет удар в спину которого я жду, но его не происходит.

Наливаю кипяток, пакетики чая опускаются в чашки, вода темнеет. Руки чуть дрожат, но я стараюсь держать их ровно. Ставлю чашки на стол — аккуратно, слишком аккуратно.

И в этот момент…

— Мама…

Голос Алисы звучит бодро, весело.

Я замираю на секунду, а потом сразу же разворачиваюсь.

— Сейчас, солнышко.

Я ухожу из кухни, почти облегчённо — как будто получила передышку. Захожу в комнату к Алисе, присаживаюсь рядом, рассматриваю рисунок который она нарисовала, провожу рукой по ее волосам, по моим любимым кудряшкам. Она что-то тихо говорит, рассказывает, я отвечаю, но мысли… мысли всё равно там, на кухне.

С Леной. С её словами. С её взглядом. С её спокойствием, которое не даёт мне покоя.

Через пару минут я возвращаюсь на кухню. Каждый шаг обратно даётся тяжелее, чем предыдущий.

Я снова вижу её — она сидит так же, как и раньше, будто всё это время просто ждала моего возвращения.

Я подхожу к столу и медленно сажусь напротив.

Берусь за чашку, но не пью.

Смотрю на неё.

Прямо.

Долго.

Сердце начинает биться быстрее. Я чувствую, как внутри поднимается то, что я уже не могу игнорировать. Перед глазами снова всплывает разбитая Ева, когда мы встретились тогда в торговом центре, и мне совсем становится не по себе.

— Лена… — мой голос тихий, но в нём есть жёсткость, которую я уже не пытаюсь скрыть. — Мне нужно у тебя кое-что спросить.

Я делаю короткую паузу. Смотрю ей в глаза, не давая возможности отвернуться. Пытаюсь понять, врет она или нет.

— Только ответь мне честно…

В груди всё сжимается так, что становится трудно дышать. Перед глазами Ева, и представление какой ужас она пережила по вине моей сестры.

И всё-таки я произношу это:

— Это ведь из-за тебя изнасиловали Еву?

Её реакция — слишком быстрая. Слишком резкая. Лена будто на долю секунды теряет лицо. Ухмылка исчезает, взгляд становится жёстче, холоднее. Я это вижу. Улавливаю этот сдвиг — и внутри у меня что-то окончательно щёлкает. Ева не врала. Ева сказала правду. Да смысла врать у Евы не было.

— Что за бред, Вика? — её голос уже не мягкий, не примирительный. В нём появляется раздражение, почти злость, и страх. — К тому, что случилось с Евой, я не имею ни малейшего отношения! Зачем мне это?

Я смотрю на неё и не отвожу глаз. Не моргаю. И чем дольше смотрю, тем меньше верю. В груди поднимается тяжесть. Глухая, давящая. Я чувствую, как сжимаются пальцы на чашке, как напрягаются плечи.

— Я верю Еве, Лена, — говорю тихо, но твёрдо. Без колебаний. — Зачем ей врать? Ей нет смысла оговаривать тебя!

Я делаю паузу, не давая ей перебить.

— Да и к тому же… зачем ей обвинять тебя в таком?

Слова повисают в воздухе. Тяжёлые. Неприятные. Лена снова меняется в настроении. И на этот раз… она улыбается. Но это уже не та улыбка, что была раньше. Эта — острая. Колючая. Почти злая.

— Я ей никогда не нравилась, — говорит она, чуть наклоняя голову, продолжая смотреть мне прямо в глаза. — Она решила очернить меня в твоих глазах.

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри всё холодеет. Она говорит — уверенно, спокойно, почти убедительно. Но я не слышу в её словах правды. Не чувствую. И от этого только хуже.

Я знаю Еву.

Знаю, как она смотрела на меня тогда. Знаю её голос, дрожащий, сломанный. Такие вещи не придумывают. Не выдумывают просто так.

И Лена… она слишком уверенная. Слишком собранная.

Я медленно качаю головой, не отводя от неё взгляда.

— Лена… — мой голос звучит тихо, но в нём уже нет сомнений. Только усталость и тяжесть. — Я почему-то тебе не верю…

Слова выходят медленно, будто я ставлю точку. Внутри всё напряжено. Я жду её реакции, чувствую, как воздух между нами становится плотным, тяжёлым.

И вдруг на кухню забегает довольная Алиса.

— Мам!

Голос Алисы разрезает эту тишину. Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Она вбегает на кухню — лёгкая, живая, с улыбкой, будто в этом доме нет ничего тяжёлого, ничего страшного. Как будто чувствует что весь этот разговор ее не касается.

Она подбегает к столу, не останавливаясь, и тянется к моей чашке. Как она это делает всегда. Берёт её в руки.

Я даже не успеваю ничего сказать.

Алиса уже делает пару глотков — быстро, по-детски, не задумываясь. И в ту же секунду…

Лена резко встает со своего места. Я вижу это мгновенно — словно что-то внутри неё щёлкает. Лицо становится другим. Напряжённым. Испуганным. Почти… паническим.

И прежде чем я успеваю понять, она резко бьёт по чашке.

Всё происходит слишком быстро.

Чашка вылетает из рук Алисы, ударяется о пол и с глухим звоном разбивается. Чай расплёскивается, осколки разлетаются по кухне.

— Алиса! — моё сердце ухает вниз.

Дочь вздрагивает, её лицо мгновенно меняется — испуг, растерянность. Она тут же прижимается ко мне, цепляется за меня руками, прячет лицо.

Я обхватываю её руками, прижимаю к себе крепко. Сердце бьётся где-то в горле. Дыхание сбивается, становится тяжёлым, рваным.

Я поднимаю взгляд. Смотрю на Лену. И в этот момент мне по-настоящему страшно. Она стоит напротив, тоже тяжело дышит. Грудь резко поднимается и опускается. Глаза — расширенные, напряжённые, будто она сама не до конца понимает что произошло.

Но я вижу. Я всё вижу. И внутри у меня всё холодеет окончательно. Что черт возьми это было?