Они вошли в тяжелый, густой и пропитанный ладаном сумрак церкви. Джозеф пропустил Эмили вперед и теперь следовал за ней, гадая, где их место на скамье.

В Лондоне он посещал службы лишь для того, чтобы не прослыть безбожником, и никогда не задумывался о подобных вещах. Здесь же, в этом каменном душном мешке, все было иначе: каждый прихожанин знал свое место, свое расстояние до алтаря, свое право сидеть ближе или дальше.

Эмили уверенно направилась вперед, к самой кафедре. Джозеф усмехнулся про себя.

Ну, конечно.

Отец ее мог пропивать остатки состояния, закладывать земли, водить дружбу с совершенно не подходящими людьми, которых Джозеф даже не удостоил бы своим вниманием, но титул и вереница знатных предков по-прежнему позволяли занимать место ближе к кафедре, будто в этом был хоть какой-то смысл.

Каждое воскресенье викарий взывал к его умеренности, терпению и прочим христианским добродетелям, и каждое воскресенье слова эти не находили совершенно никакого отклика в старом маркизе. По какой-то горькой иронии тот сидел ближе всех к Богу — и внимал Ему хуже всех.

По-видимому, подлинное благочестие измеряется не футами до амвона.

Сам он вел жизнь куда более добродетельную, чем половина этих родовитых бездельников. Он не играл в карты, не проматывал состояния на любовниц, не напивался до беспамятства в публичных местах. Да и не в публичных тоже.

Но кому какое дело до его добродетелей? Он был выскочка, нувориш, сассенах в Шотландии и плебей в Англии. Не женись он на дочери маркиза, не наследуй титул после смерти тестя, и его скамья стояла бы ближе к выходу. Хотя в этом был бы и свой плюс: там, наверное, не столь душно, как здесь.

В городе можно было позволить себе пренебречь воскресной службой. Но, что подходит для столицы, совсем не годится для провинции. Он здесь единственно, чтобы поддержать репутацию доброго прихожанина.

В деревне каждый шаг, каждое слово будут обсуждать кумушки под предводительство миссис Энслоу. И если он хочет, чтобы его перестали считать чужаком, он будет каждое воскресенье в любую погоду приезжать на службу, сидеть на этой самой скамье, в этом первом ряду, дышат ладаном, терпеливо сносить холод или духоту и внимать проповеди.

Эмили остановилась у скамьи, обитой темно-бордовым бархатом, и скользнула на свое место. Джозеф сел рядом.

Он смотрел прямо перед собой, на алтарь, на мерцающие огоньки свечей. Не молился, просто ждал. Предстоящая служба вызывала скорей скуку и ощущение потерянного времени.

Рядом застыв, сидела его жена. Ее пальцы нервно теребили край молитвенника — загибая и расправляя уголок страницы.

Наконец, служба началась.

Викарий взобрался на кафедру с той тяжеловесной, размеренной грацией, что свойственна очень упитанным и очень довольным жизнью существам, которые всецело понимают и принимают свое место в этом мире. Джозеф цинично поймал себя на мысли, что глядя на викария, он невольно сравнивает его с сытым, откормленным голубем. Тот же округлый силуэт, та же важная переваливающаяся походка, тот же наклон головы, будто вот-вот начнет клевать рассыпанное зерно.

Он приготовился уже услышать птичье курлыканье вместо человеческой речи, как тот, наконец, заговорил. К его изумлению он обладал на удивление сильным, мощным голосом, выработанным за годы службы, и Джозеф вдруг понял, что хоть проповедь его и наивна, а говорил он о терпении, всепрощении и любви — о тех вещах, которые Джозеф считал или бесполезными, или лицемерными, — но не лишена выразительности.

Возможно, воскресная служба будет не такой уж и пыткой, как ему представлялось в начале. Она, разумеется, не сделает его верующим, но может дать умиротворение, которого ему так не хватает.

Несколько спокойных часов, когда можно просто сидеть рядом с женой и смотреть, как солнечный свет играет на ее силуэте синими, красными, зелеными бликами, подсвечивая стекла витража.

Хотя, нет. Спокойствия он достигнет только в том случае, когда их с Эмили спины перестанет буравить взглядом некий баронет.

Джозеф кожей чувствовал этот взгляд. Сэр Альберт Ласселл сидел где-то позади, через несколько скамей, и Джозеф готов был поклясться, что этот человек даже не смотрит в сторону викария, не говоря уже о том, чтобы слушать его. Его глаза должно быть прикованы к ним, в особенности к Эмили. Он смотрит на то место на шее, что не скрыто воротом платья, где виднеются черные завитки волос, выбившиеся из-под шляпки. В следующий раз он попросит ее накинуть на шляпку легкий, газовый шарф, чтобы он не смел буравить ее взглядом.

Он перевел взгляд на жену. Голубая, украшенная кружевом и лентами шляпка скрывала ее тонкий, аристократический профиль. И хоть лицо было приковано к кафедре, Джозеф был уверен, что она не внимает проповеди.

Ему вдруг подумалось, не считается ли невнимание к словам викария святотатством в ее маленьком чопорном, полном условностей мирке. Ему было бы абсолютно все равно, но он был уверен, что думает она о сэре Альберте Ласселе. Вдруг захотелось хорошенько встряхнуть ее: какого черта она вообще продолжает думать о нем? Почему позволяет этому человеку занимать ее мысли здесь, в церкви, рядом с законным мужем? Но он лишь сильнее сжал челюсть и уставился на витражи, пытаясь унять бешеный стук сердца.

Викарий продолжал говорить о чем-то еще, но Джозеф почти не слушал его больше, раздраженный своими рассуждениями. А потому он вздрогнул, когда тот простер руки к пастве и торжественно, звучно проговорил:

— Идите с миром.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что служба окончена.

Прихожане зашевелились, зашаркали ногами по каменному полу, зашелестели юбками. Скамьи заскрипели под тяжестью встающих людей. Эмили поднялась — медленно, будто каждое движение давалось ей с трудом, — и оперлась на руку Джозефа.

Они двинулись к выходу, вливаясь в медленный, степенный поток остальных прихожан. Джозеф ловко лавировал между мужчинами и женщинами, придерживая жену за локоть, и уже вышел на церковный двор, облегченно вдыхая прохладный и свежий воздух после духоты, царившей в церкви. Он уже собирался идти к карете, когда чья-то рука мягко, но настойчиво коснулась его плеча.

— Мистер Эттвуд.

Джозеф обернулся. Перед ним стоял викарий.

— Прошу прощения за задержку, — голос у него теперь, когда он не вещал с кафедры, оказался мягкий, вкрадчивый, — Я бы хотел лично представиться вам. Меня зовут Уильям Дав, — при этих словах Джозеф едва сдержал насмешливую улыбку. Более подходящей фамилии человеку, похожему на голубя, было невозможно представить, — Не могли бы вы уделить мне несколько минут? Я бы хотел переговорить с вами по одному крайне важному делу.

Джозеф почувствовал, как Эмили напряглась. Она была явно не рада этой задержке. Ее лицо, и без того бледное, сделалось еще белее.

— Простите, мистер Дав, — он постарался придать голосу должную учтивость, — но, как видите, моей жене не здоровится. Не могли бы мы отложить разговор до завтрашнего утра. Я бы хотел пригласить вас к завтраку, чтобы мы могли в более спокойной и, смею надеяться, приятной обстановке обсудить все, что вы сочтете нужным.

Улыбка викария не дрогнула, но в его глазах мелькнуло что-то, похожее на легкое нетерпение. Слишком хорошо знакомое Джозефу выражение лица того, кто привык, что его просьбы выполняются незамедлительно.

— Простите, мистер Эттвуд, — он слегка наклонил голову, став особенно похожим на птицу. Его двойной подбородок колыхнулся, — но дела прихода, знаете ли, требуют моего немедленного присутствия в Мейдстоне. Через пару часов я уезжаю туда и, боюсь, проведу там всю следующую неделю. Мне бы крайне не хотелось откладывать наше знакомство и тот разговор, который я намерен с вами вести. — Он сделал ударение на последних словах, давая понять, что дело действительно важное. — Пожалуйста, я не задержу вас надолго. Обещаю быть кратким.

Джозеф внутренне вздохнул. Отказать священнику, который столь настойчиво добивался его внимания, было невозможно — это значило бы восстановить против себя не только его, но и, возможно, половину прихода, которая смотрела на них сейчас с жадным любопытством. Ни одно пожертвование в дальнейшем не искупит эту оплошность.

— Разумеется, — ответил Джозеф, сохраняя на лице учтивую полуулыбку, хотя в действительности ему хотелось как можно быстрее отделаться от мистера Дава и увезти жену скорее в поместье.

— Эмили, дорогая, — его голос стал мягким, почти нежным, — подожди меня, пожалуйста, у кареты. Я скоро, обещаю.

Он посмотрел ей в глаза и уловил, как в них на секунду промелькнула паника, но она подавила ее и улыбнулась, хорошо понимая, что викарию отказать нельзя. Он прекрасно видел, что улыбка вымученная, но сторонний наблюдатель решил бы, что она просто слегка устала.

— Хорошо, Джозеф, — ответила Эмили, и голос ее прозвучал удивительно ровно, учитывая то, что она чувствовала. — Мне уже лучше. Я, пожалуй, посмотрю на церковные клумбы. — Она повернулась к викарию, и в ее тоне появилась та самая светская любезность, которой она так хорошо научилась за полтора года самостоятельной жизни. — Мистер Дав, ваши розы — настоящее чудо. Я никогда не видела такого глубокого оттенка. Моему садовнику, при всех его стараниях, ни разу не удавалось вырастить ничего подобного.

Викарий просиял. Его круглое, лоснящееся лицо покрылось легким румянцем удовольствия, а глаза за стеклами очков заблестели теплым, почти детским восторгом. Ухаживать за церковным садом было его главной страстью, помимо наставления паствы, — и похвала в этом деле значила для него едва ли не больше, чем восторженные отзывы его проповедям.

— О, миссис Эттвуд, вы слишком добры! — он даже приложил руку к груди в притворно-смиренном жесте, хотя было очевидно, что грех тщеславия не обошел его стороной. — Секрет здесь не столько в умении, сколько в терпении и любви. Розы, знаете ли, они как дети — чувствуют, когда к ним относятся с любовью.

Эмили кивнула, изобразив заинтересованность, и медленно направилась к клумбам. Джозеф проводил ее взглядом. Она шла не спеша, держалась удивительно хорошо. Ее голубое платье колыхалось при каждом шаге, ленты на шляпке покачивалась в такт движению, и со стороны она казалась воплощением безмятежности.

— Приятно видеть столь трогательное единодушие у супругов, — чуть мечтательно проговорил викарий, — Миссис Эттвуд очень не хватало вас. Надеюсь, вы не скоро вновь покинете наши края.

— Не думаю, — уклончиво проговорил Джозеф, продолжая глазами следить за Эмили, — Так о чем вы хотели поговорить?

Клумбы, о которых упомянула Эмили, находились почти у самого выхода с церковного двора, неподалеку от того места, где ждала их карета. Оттуда, где он стоял с викарием, ему будет хорошо видно ее. В случае чего он сможет прийти ей на помощь, если ситуация потребует того.

Но прихожане не спешили расходиться после проповеди. Они сбились в небольшие группы, обсуждая что-то свое, двигались, перетекали с места на место, создавая живую, постоянно меняющуюся толпу. И в этой толпе фигура Эмили то появлялась, то исчезала, закрытая чьими-то спинами, шляпами, зонтиками от солнца.

Джозеф несколько раз терял ее из виду.

Сердце его каждый раз пропускало удар, когда голубое платье исчезало в пестрой массе, и возвращалось к нормальному ритму лишь тогда, когда он снова находил его взглядом. Викарий что-то говорил — кажется, о благотворительности, о школах для бедных, о необходимости поддержки прихода, — но слова долетали до сознания Джозефа словно сквозь толщу воды. Он кивал, поддакивал, вставлял «разумеется» и «я непременно подумаю», но мысли его были с супругой.

Наконец он снова увидел ее.

Эмили остановилась у небольшого куста с розами — теми самыми, глубокого бордового оттенка, о которых она только что говорила. Она склонилась к цветам, и со стороны казалось, что она рассматривает их с искренним интересом. Ее поза была расслабленной, естественной, как если бы она в самом деле наслаждалась красотой и запахом цветов.

Несколько минут ничего не происходило. Джозеф уж было позволил себе расслабиться, перевел дыхание и попытался сосредоточиться на словах викария, который как раз дошел до какой-то душещипательной истории о сиротах. Он так и не понял, почему тот не мог завести этот разговор неделей позже.

А потом к ней подошла ненавистная, бесцветная фигура, облаченная в темно-синий сюртук.

Джозеф видел, как Эмили замерла. Как ее рука, протянутая было к розе, остановилась в воздухе и спустя секундную задержку продолжила движение. Сэр Альберт встал рядом, на взгляд Джозефа слишком близко. Со стороны они выглядели как два добрых друга, обсуждающие тонкости садоводства. Но наметанный взгляд Джозефа, усиленный ревностью и подозрениями, подмечал то, что было не видно обычному зрителю.

— Мистер Эттвуд? — донесся до него голос викария, словно издалека. — Вам нехорошо? Пойдемте со мной, у меня есть чудес...

— Нет-нет, — ответил Джозеф, не сводя глаз с пары у клумбы. — Продолжайте, прошу вас. Я внимательно слушаю.

Он лгал. Он не слышал ни слова.

Он видел только их двоих — свою жену и человека, который хотел отнять ее у него.

И впервые в жизни молился про себя, чтобы викарий выполнил свое обещание и быстрее отпустил его, но тот был, кажется, неутомим.