Подъездная дорожка вывела карету на небольшую, утоптанную площадку перед церковью. Невысокая каменная постройка, увитая плющом и утопающая в тени вековых вязов, казалась идиллическим уголком покоя. Обычно Эмили чувствовала умиротворение, приезжая сюда каждое воскресенье на утреннюю службу, но сегодня все было не так.

Сердце ее забилось с такой силой, что звон в ушах заглушил даже мягкий стук копыт. Казалось невозможным, что Джозеф не слышит этого шума, и потому она, в попытке успокоиться неосознанно схватилась за его руку. Он вздрогнул и ободряюще посмотрел на нее, чуть сжав ее холодную ладонь, и вновь отвернулся к окну.

Всем своим видом он излучал невозмутимость, внимательно рассматривая проплывавший за окном пейзаж, и лишь наблюдательный зритель мог бы заметить, как сильно, так, что побелели костяшки пальцев, он вцепился в трость. Он был не менее напряжен, чем она, но годами отточенное самообладание не подводило его и сейчас.

Карета, еле уловимо вздрогнув, остановилась. Едва кучер спрыгнул с козел, чтобы опустить подножку, со стороны церковной паперти к ним устремилось несколько фигур. Их ждали. В сонной, размеренной жизни прихода возвращение хозяина Крэмби-Холла после столь долгого отсутствия было событием из ряда вон выходящим — живой спектакль, бесплатный и куда более увлекательный, чем проповедь.

Первым порывом Джозефа было громко и цинично рассмеяться этой провинциальной суете, но он подавил его. Он чувствовал себя актером, которого выталкивают на сцену перед любопытной, немилосердной публикой. Не то чтобы ему претило внимание — он научился извлекать из него пользу. Но сегодня повод был иным, не слишком приятным, а его жена, судя по ледяным пальцам, цеплявшимся за его локоть, вовсе не стремилась стать актрисой провинциального театра. Ее смущение было почти физически осязаемо. Значит, его роль сегодня — не только безупречно сыграть свою партию, но и оградить ее от чрезмерно навязчивого внимания.

Они сошли на землю, сухую и пыльную после долгой летней засухи. Последний дождь прошел здесь, кажется, еще в прошлом месяце, и от дороги легким облачком поднялась мелкая пыль.

— Мистер Эттвуд! Какая неожиданная и радостная встреча! — воскликнул какой-то коротышка, несмотря на маленький рост, опередивший остальную публику. — Мы уже начали сомневаться, что когда-нибудь увидим вас в наших скромных краях! Меня зовут Альфред Барлоу. К вашим услугам. Мы с вами соседи.

Джозеф ответил Барлоу сдержанным кивком и кратким приветствием, ровно настолько, чтобы не показаться грубым. Перемолвиться хоть парой слов он не успел — коротышка был лишь первым ручейком, за которым хлынул целый поток. Джозефа обступили со всех сторон: дамы в пастельных платьях и нарядных шляпках, джентльмены в строгих сюртуках. Каждый жаждал быть представленным, уловить его внимание, засвидетельствовать почтение или просто удовлетворить любопытство. Воздух наполнился шелестом платьев, цоканьем каблучков о камень и приглушенным гулом голосов.

И тут толпа перед ним расступилась. Молча, без суеты, пропуская даму в глубоком, беспросветном черном. Шелковое платье, лишенное каких-либо украшений, и тяжелая шаль из тончайшего кашемира, наброшенная на плечи, — этот траурный наряд казался неуместным в погожий летний день.

Ей могло быть и шестьдесят, и семьдесят. Под давлением времени мягкость, если таковая когда-нибудь и была, начисто исчезла с ее лица, оставив только четкие, резкие властные черты — высокие скулы, прямой, чуть вздернутый нос, плотно сжатые тонкие губы. В ней чувствовалась железная воля и привычка повелевать, но капризной, зловещей или мрачной, как нередко бывает у вдов, она не казалась.

Она не пробивалась, не расталкивала других. Она просто шла, и люди инстинктивно отступали, давая дорогу, будто перед ними проходила не простая смертная, а сама неумолимая поступь старого порядка. Ее взгляд, ясный и оценивающий, скользнул по Джозефу, и в нем не было ни любопытства, ни подобострастия, как у прочих. Она оценивала его и готовилась при необходимости вынести свой вердикт.

«Старая перечница, — безошибочно определил он, разглядывая ее. Вот он — подлинный командующий всем этим тихим, провинциальным фронтом. Генерал местного дворянства.

Можно было не сомневаться, что от того, какое впечатление они произведут на нее: двух любящих супругов, счастливых воссоединиться друг с другом после вынужденной разлуки; или предстанут парой бездарных актеров, разочаровавшихся друг в друге, — зависит отношение к ним всех этих людей. Уже завтра, если не сегодня, с ее одобрения и подачи их имена будут на устах в каждой гостиной.

Следовало приложить усилия, чтобы впечатление это было благоприятным.

— Милочка, — с налетом фамильярности, на которую, очевидно, по ее мнению, имела право, обратилась старая леди к его жене, — Не представите ли меня своему спутнику?

— Конечно, миссис Энслоу, — крепче хватаясь за руку мужа, словно ища спасения, тихо проговорила Эмили, — Позвольте представить моего мужа, мистера Джозефа Эттвуда.

Тогда вдова обратила к нему свой взор. Она медленно поднесла к глазам лорнет на длинной черепаховой ручке — неторопливым, хорошо отточенным жестом, который сам по себе был демонстрацией власти, ибо заставлял всех ждать. За толстыми стеклами ее глаза стали еще пронзительнее, холоднее.

Джозефу показалось, что люди вокруг них с Эмили перестали дышать в ожидании вердикта вдовы. То, что она скажет дальше — определит не только ее, но и их отношение к ним, поколебать которое будет слишком сложно. Можно было не сомневаться, что итог этой сцены уже вечером будет передаваться из уст в уста в каждой гостиной.

Именно поэтому его улыбка была выверена. Широкая, открытая, лишенная привычной насмешки. Он заставил уголки глаз чуть прищуриться, смягчив резкость взгляда, и добавил в него легкую, почти мальчишескую растерянность — смущение неопытного юнца перед мудростью старшего наставника.

— Дорогая миссис Энслоу, — начал он уважительно, — моя супруга в своих письмах не раз с восхищением упоминала ваше имя и опыт. Для меня же большая честь наконец лично засвидетельствовать вам свое глубочайшее почтение.

Он лгал вдохновенно. Блестяще и без тени сомнения. Ни единого слова об этой женщине он от Эмили, разумеется, не слышал. Он вообще не знал о ее существовании. Но эта ложь была необходима, чтоб соблюсти все формальности и добиться ее расположения. Ему приходилось и прежде оказываться в подобных ситуациях, но в случае неудачи тогда он терял только деньги. Сейчас же на кону было что-то куда более важное.

— Осмелюсь обратиться к вам с просьбой, — продолжал он, слегка наклоняя голову, — Не удостоите ли вы нас честью и не посетите ли наше скромное жилище завтра? Без вашего опытного наставления, — он сделал паузу, — я боюсь, мои неловкие шаги обернутся сплошным промахом.

Он закончил, задержавшись в почтительном полупоклоне. Внутри же лихорадочно соображал: не перегнул ли? Не показался ли слащавым подхалимом вместо почтительного джентльмена? Одна фальшивая нота, один чрезмерно подобострастный взгляд — и весь тщательно выстроенный образ рассыпится, обнажив его настоящего — расчетливого выскочку, который готов на все, чтоб добиться хорошего впечатления.

Тишина, повисшая в воздухе после его слов, была невыносима. Люди вокруг ждали ее приговора. Вырази она хоть мимолетное недовольство Джозефом, они бы мигом покинули их, подобно тому, как вода в отлив отступает от берега.

Миссис Энслоу медленно опустила лорнет. Черепаховая оправа мягко щелкнула, складываясь на две половинки. Она слишком хорошо владела собой — ее лицо не выражало ничего. Только в уголках плотно сжатых, тонких, бескровных губ, чуть изогнувшихся в еле заметной улыбке, мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее удовлетворение кошки, которой почтительно поднесли отборную сметану. Этот несомненно богатый выскочка перед всем приходом признал ее власть и даже с почтением, какое редко встретишь у молодых людей, просил совета. Ее тщеславие было полностью удовлетворено.

В этот момент Джозеф понял, что выиграл, и приложил чудовищные усилия, чтоб скрыть это торжество.

— Мистер Эттвуд, — произнесла она, и ее голос, сухой и отчетливый, наконец нарушил напряженную тишину. — Вы проявляете разумную осмотрительность. Незнание местных устоев — порок, но признание этого незнания — уже начало исправления.

Она сделала едва заметную паузу, достаточную, чтобы все присутствующие смогли осознать смысл ее слов.

— Завтра, в пять, — изрекла она, не спрашивая, удобно ли это, а просто сообщая о своих планах. — Я терпеть не могу эти модные нынче поздние чаепития. Все должно совершаться в свой час.

Джозеф почувствовал, как по его спине пробегает волна странного облегчения.

— Мы будем безмерно благодарны и ожидаем вас с величайшим нетерпением, — ответил он, и его голос вновь обрел ту идеальную смесь почтительности и собственного достоинства, которую он так старательно вытачивал.

Он поймал себя на мысли, что даже сам начинает верить в эту роль почтительного ученика. Возможно, ему действительно есть, чему поучиться у этой старой, провинциальной перечницы. По крайней мере такой власти над людьми, как она, построенной не на деньгах или общественном положении, он явно не имел.

Миссис Энслоу в ответ лишь кивнула, коротко и резко, словно ставя точку в этом разговоре. На прощание она окинула Эттвудов своим внимательным, цепким взглядом. Он скользнул по голубому платью замершей Эмили, ее жемчужным серьгам, метнулся к булавке Джозефа. Чуть искривив губы в подобии улыбки, она развернулась и пошла к церкви, а толпа, будто повинуясь незримому сигналу, снова ожила, зашевелилась, загудела приглушенными голосами.

Что ж, ему есть, чем гордиться. Первое испытание пройдено, а до завтрашнего визита много времени. У них с Эмили есть время подготовиться.

Его жена, по-видимому, пришла к тем же выводам. Джозеф почувствовал, как ее рука в его слегка расслабилась. Она стала отвечать на приветствия знакомых, смущенно улыбнулась и даже попыталась вести себя оживленнее. Очевидно, для нее, хорошо знакомой с миссис Энслоу и прекрасно понимающей последствия ее отношения, эта сцена была даже более мучительной, чем для него. Сжав ее руку в ободряющем жесте, он повел ее к церкви.

— Пойдем, моя дорогая, — сказал он вслух, и его голос для посторонних ушей прозвучал нежно и ободряюще. — Нам следует занять наши места. Кажется, служба вот-вот начнется.

Он повел ее через толпу, которая теперь расступалась уже не со страхом, а с новым, жадным интересом. Шепотков стало даже больше. Джозеф улавливал обрывки: «…оказал такое почтение…», «…миссис Энслоу сама…», «…платье подобрано, вы заметили?..».

Они шли по дорожке, выложенной камнем, к открытым дубовым дверям церкви, за которыми ждала прохладная полутьма, запах воска и ладана, и ряды темных скамей. Уже у самого входа, он почувствовал, как Эмили споткнулась, и поддержал ее.

Он окинул ее быстрым взглядом, пытаясь понять причину несвойственной ей неловкости. Эмили побледнела, краски разом покинули ее лицо. И только слегка подкрашенные искусной рукой ее горничной черты не позволяли ей превратиться совсем уж в бледную тень.

Он проследил за ее взглядом.