Утро воскресенья выдалось на редкость ясным и тихим. Солнце золотило крышу Крэмби-Холла, а в воздухе витала та особая, торжественная и одновременно волнительная тишина, которая бывает только перед тем событием, которое неизбежно окажет влияние на дальнейшую жизнь. По крайней мере так думала Эмили.

Она стояла у зеркала в своей спальне, в десятый раз поправляя складки голубого батистового платья. Несмотря на скромный покрой, сегодняшний наряд был для нее маленьким бунтом. Вместо привычного темного сукна — нежный цвет утреннего неба. Вместо строгой отделки — полоска тончайшего кружева на вороте и манжетах, да мелкая вышивка на лифе: синие васильки и желтые лютики, словно сорванные с ее собственного луга. Чопорной Эмили, предпочитавшей сливаться с обстановкой, сегодня по какой-то необъяснимой, тревожащей ее самой причине захотелось выглядеть чуть заметнее, чем обычно. Но ее смелости хватило лишь на платье. Напрасно Сара предлагала надеть новую шляпку, идеально подходящую в тон к платью, которую Эмили в каком-то приступе безумного легкомыслия купила в Лондоне еще прошлым летом, но так и не набралась смелости надеть, или сделать более изящную прическу, вместо обычного простого пучка, придававшего ей вместе с именно этим платьем чуть простоватый вид.

Несколько раз она спрашивала саму себя, зачем ей это. Но не смогла ответить. В последние дни она чувствовала себя такой расслабленной, как никогда прежде, чаще отдыхала, больше гуляла. Возможно, и при этой мысли щеки покрывал розоватый румянец, ей даже хотелось произвести впечатление. Вот только, для чего? Мысль была слишком опасной, чтоб углубляться в нее.

Ее пальцы сейчас чуть подрагивали, с трудом справляясь с крошечными жемчужными пуговицами на манжетах. Можно было позвать горничную, но сейчас она отчаянно нуждалась в одиночестве — чтобы собрать в кулак разбегающиеся мысли, подготовиться к неизбежному.

Она окинула себя в зеркале придирчивым взглядом. Отражение казалось ей бледным и напряженным. Она словно наяву слышала приглушенный шепот соседей, чувствовала на себе десятки любопытных глаз. И хуже всего — представляла себе взгляд сэра Альберта: полный немого вопроса и укоризны. Она все еще не дала ему ответа. Мысль о том, чтобы встретить его сегодня, заставляла сердце сжиматься от стыда и паники.

Хорошо, что они никогда не демонстрировали своих симпатий друг другу и вели себя скорей как добрые друзья. Для нее самой стало полной неожиданностью его предложение. Да и сэр Альберт скорей искал не страсть, а спокойную гавань. А раз так, она была уверена, что их отношения не стали достоянием общественности и можно было бы не бояться злых языков.

Легкий скрип двери заставил ее вздрогнуть. В зеркале, позади своего отражения, она разглядела Джозефа.

Эмили подсознательно ждала, что он вернется к старой своей привычке и явится в чем-то кричащем, неуместно роскошном. Но он был одет с подчеркнутой, почти аскетичной элегантностью: темно-серый сюртук безупречного кроя, белоснежная сорочка, светлый платок завязан совсем по-простому. Никаких золотых цепочек, вычурных жилетов, массивных брошей с огромными камнями. Только строгость, но не суровая, отличающая Джозефа-промышленника, а та, что и приличествует доброму прихожанину. Его рыжие волосы аккуратными волнистыми прядями обрамляли лицо, ниспадая на плечи. Он привлечет внимание, но впервые на ее памяти — не вульгарностью, а хорошим вкусом.

Секунду он молча стоял. Его взгляд скользнул по ее фигуре, оценивая от прически до узких манжет. Эмили замерла, ожидая его реакцию, и на мгновение ей показалось, что в отражении в его глазах мелькнуло одобрение.

Но уже через миг его лицо по какой-то неведомой причине исказилось ненавистью. Она уж и забыла, что он способен на такие эмоции. За прошедшую неделю он ни разу не позволял себе ничего подобного.

Эмили испуганно обернулась, но гримаса уже исчезла, словно ее и не было, оставив вместо себя холодное равнодушие. Хотя видение было настолько ярким, что по ее спине пробежал холодок.

— Я смотрю, ты уже готова, — произнес он.

Его голос звучал ровно, но в нем была странная, приглушенная горечь, будто он говорил о чем-то крайне неприятным, словно ее вид мог оскорбить его.

Эмили кивнула, сбитая с толку. Что могло вызвать такую реакцию? Платье? Прическа?

— Похвально, — ядовито усмехнулся он, предаваясь каким-то своим мыслям. — Ты тщательно подготовилась. Новое платье. Кружево. Цветочки. Мило. Я был бы крайне тронут, если бы не понимал, для кого предназначен этот наряд.

Он сделал шаг в комнату, претворив дверь, и пространство между ними вдруг наполнилось напряжением.

— Джозеф… — начала она, чувствуя, как краска стыда заливает ее щеки.

— Я не собираюсь с тобой ссориться, — он поднял руку в останавливающем жесте и приглушенно продолжил, очевидно, не желая делать их разговор достоянием прислуги, — Но позволь мне напомнить тебе одну простую вещь. Ты — моя жена. И мне очень хотелось бы верить, что, увидев сегодня своего мистера Как-его-там, ты не бросишься демонстрировать ему свой новый наряд, начисто забыв о приличиях.

— О чем ты говоришь? — выдохнула Эмили, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Я говорю о том, что мне не хочется выглядеть одураченным мужем перед всем графством, — он твердо чеканил слова. — Особенно когда моя жена сочла нужным надеть для этой встречи что-то особенное. Это оскорбительно. И не только для меня.

До нее стал доходить смысл его слов, а также причины, по которым лицо на мгновенье исказилось ненавистью, когда он только зашел. Да как он посмел думать о ней так низко?

— Вот как! — вырвалось у нее, — Тогда дай мне развод! И тебе не придется выглядеть обманутым мужем! У нас была договоренность!

Джозеф не дрогнул. Он лишь слегка изогнул рыжую бровь, и в его взгляде вспыхнули опасные огоньки.

— Договоренность? — повторил он, растягивая слово. — Эмили, дорогая, я прекрасно помню тот разговор, в котором ты — он выделил последнее слово, — упомянула развод. Я также помню, что не давал своего согласия, ничего тебе не обещал и не подписывал никаких бумаг. А между намерением и свершившимся фактом, как мне кажется, лежит пропасть. И пока она не преодолена, — он сделал театральную паузу, его взгляд скользнул по вышитым цветам на ее лифе, — ты — миссис Джозеф Эттвуд. Моя законная жена. И я буду крайне признателен, если сегодня ты об этом не позабудешь. И не выставишь нас обоих на посмешище, устроив сцену в стиле дешевого романа.

Он оттолкнулся от косяка и подошел так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло, запах мыла и крахмала. Почувствовала тонкий, но не едкий аромат какой-то новой туалетной воды. Он не тронул ее, лишь заглянул в глаза, пытаясь прочесть в них подтверждение своих самых мрачных подозрений.

— На правах мужа я мог бы потребовать от тебя послушания, — уже значительно спокойнее сказал он, черты его лица смягчились, — Я мог бы приказать тебе. Никто не осудил бы меня за это, но я не хочу тебя запугивать. Я прошу тебя, не давать сегодня пищу для сплетен. Я и без того поставлен в унизительное положение, — с горечью заключил он.

Приготовившаяся к обороне Эмили вдруг застыла. Под маской холодности и колючего сарказма она с неожиданной, пронзительной ясностью вдруг увидела его боль, словно он обнажил перед ней душу. Наверное, впервые за маской дельца и грубияна, она смогла разглядеть живого уязвимого человека. Это обезоруживало, а потому она не позволила сорваться с губ тем грубым словам и упрекам, которые уже готовилась произнести.

— О каком унижении ты говоришь? — проговорила она без прежнего запала, — Никто же не знал о …, - она не нашла в себе сил закончить фразу, почувствовав стыд.

Джозеф невесело усмехнулся и покачал головой.

— Не будь столь наивна, Эмили, — проговорил он устало, — Подобные вещи в деревне скрыть невозможно. Я не знаю, при каких обстоятельствах было сделано предложение. Не знаю и не думаю, что хочу знать, что именно вас связывало. Хотя, — он сделал паузу и проницательно посмотрел на жену, — я все-таки надеюсь, что изучил тебя достаточно хорошо, чтобы верить, что ты не поощряла его и тем более не опозорила нас обоих. Но могу сказать точно: может быть, никто не знает наверняка, но определенно догадываются. И уж точно сплетничают. В деревне просто нет других занятий. И сегодня эти сплетни либо получат подтверждение, либо будут похоронены. Выбор, по большому счету, за тобой. Но только наберись смелости и скажи, какую роль уготовила мне: обманутого дурака или счастливого мужа. Я заслуживаю честности.

— Джозеф, я думаю, ты ошибаешься, — неуверенно возразила Эмили, пытаясь успокоить скорее себя.

— Ошибаюсь? Поверь мне, нет, — он вздохнул, как будто собираясь с силами сказать что-то очень неприятное, и обхватил переносицу двумя пальцами, как делал теперь частенько в минуты волнения, — Я не хотел тебе говорить, но, видимо, придется, — он глубоко вздохнул, — Даже до меня в Шотландии доходили слухи.

Эмили резко побледнела, краска сбежала с ее щек, оставив кожу прозрачной и хрупкой, как фарфор. На какой-то миг Джозефу показалось, что она сейчас лишится чувств. Несколько секунд ей потребовалось, чтобы прийти в себя, а Джозеф уже готовился в случае чего подхватить ее на руки, но взгляд стал осмысленнее. Она справилась с первым потрясением.

Убедившись, что жена не падает, он отступил на шаг. Его лицо снова стало холодной, бесстрастной маской.

— Я буду ждать внизу. Карета почти готова, — проговорил он, разворачиваясь к двери.

— Сколько у меня есть времени? — выдохнула Эмили.

Ее голос прозвучал чужим, приглушенным.

— Я думаю, не более получаса, — проговорил Джозеф, оборачиваясь и взглянув на каминные часы.

— Хорошо, позови ко мне пожалуйста Сару.

Он удивленно посмотрел на нее, но вышел, ничего не сказав, лишь тихо претворив за собой дверь.

Эмили осталась стоять, ее взгляд упирался в собственное изображение. Внезапная волна паники, острая и тошнотворная, накрыла ее с головой. Ей казалось, что все рухнуло. Ее репутация, ее с трудом выстроенная за полтора года спокойная жизнь, ее честь — все было разбито вдребезги жадными языками и любопытными взглядами. И ее беспечностью, чего уж кривить душой.

Она смотрела на нежно-голубое платье, и теперь оно казалось ей не нарядом, а постыдным знаменем, кричащим о ее преступном легкомыслии. Ей захотелось сорвать его, разорвать на лоскуты, спрятать подальше, облачиться во что-то безликое, темное, что позволило бы ей раствориться в полумраке церковных скамей и не привлекать ничьего внимания.

Но почти сразу же, сквозь панику, пробился острый, холодный луч рассудка. Привычка мыслить логически, выработанная в борьбе за поместье, взяла верх над эмоциями. Скромный, унылый наряд не избавит ее от пересудов. Напротив, он их подтвердит — будет выглядеть как жалкая попытка спрятаться, как признание вины. Как позорная тень женщины, запутавшейся в собственных чувствах.

Что же делать? Бежать? Отказаться от поездки? Это будет самой настоящей капитуляцией и даст пищу для сплетен на годы вперёд.

Нет.

Мысли беспорядочно метались, а затем как будто по волшебству выстроились во вполне определенное решение. Стыд и страх — это роскошь, которую она не могла себе позволить. Не сегодня. Ее положение было двусмысленным, но не безнадежным. Она — миссис Эттвуд, хозяйка Крэмби-Холла. И она должна вести себя соответственно. Не как затравленный зверек, а как уверенная в себе женщина. Джозеф абсолютно прав, впрочем, как и всегда. От того, как она себя поведет, сейчас зависит слишком многое.

Когда в дверь тихо постучали и на пороге появилась бледная, встревоженная Сара, Эмили уже стояла прямо. Ее плечи были расправлены, а в синих глазах, еще минуту назад полных смятения, теперь горел холодный, решительный огонь.