Дорога, казалось, сжалась до размеров пространства между их телами. Каждый шаг вороного коня отдавался в Эмили глухим, ритмичным стуком, вторившим бешеному биению ее сердца. Они билось так громко, что, казалось, невозможным, чтобы супруг не слышал его.

Лес, еще минуту назад такой знакомый и безмятежный, сузился до глухого туннеля из зелени без единого просвета, где не было ничего, кроме жара тела Джозефа за ее спиной, запаха кожи, лошади и чего-то неуловимого, чисто мужского.

Он правил конем одной рукой с уверенностью и мастерством бывалого наездника. Умениями, которые он, несомненно, приобрел в Шотландии. Другая лежала у нее на талии, чуть придерживая — жест, формально оправданный теснотой седла, рассчитанного на одного седока, и ее дамской посадкой, но ощущавшийся как нечто что-то очень чувственное. И хоть Эмили до сих пор не могла похвастать отличными навыками верховой езды все же эта забота была излишней.

Она довольно уверенно держалась и без этой подстраховки, хотя седло было тесновато для двух всадников, но была слишком смущена, чтобы воспротивиться этому невинному со стороны жесту. Восприняв ее молчание за благосклонность, Джозеф лениво, словно в задумчивости принялся слегка поглаживать ее талию сквозь тонкую ткань блузы. Сначала это было почти целомудренно — будто жест, призванный успокоить ее тревогу от езды на здоровенном, нетерпеливом вороном жеребце. Но затем поглаживание стало более осознанным и все больше напоминало ласку.

— Куда вы направлялись Мэри, пока столь удачно для меня не остановились на дороге? — прошептал он ей почти в самое ухо.

Эмили потребовалось несколько мгновений, чтоб к ней вернулась способность говорить спокойно.

— В Крэмби-Холл, сэр.

Тот усмехнулся.

— Вы часто ездите одна по этим дорогам, Мэри? — его голос, низкий и бархатный, прозвучал прямо у ее виска. Губы почти касались ее кожи. — Это довольно… смело. Неужели поблизости не оказалось никого, кто указал бы на безрассудность этого поступка?

Его горячее дыхание обжигало и щекотало его, но, словно этого было мало, он почти склонился к ее шее в поцелуе. Эмили сделала еще один глубокий вдох, цепляясь за выдуманную роль как за спасительную соломинку.

— У меня были поручения. Хозяйка отправила меня к арендаторам, чтобы я отвезла им вещи для малыша. Они со дня на день ожидают пополнение в семье. — она намеренно сделала голос чуть грубоватым, пытаясь скрыть свою неуверенность и смущение. — А вы, мистер Блейк? Часто оказываете помощь попавшим в беду путешественницам?

Она с нетерпением ожидала ответа на свой вопрос, как будто ее жизнь зависела от этого.

— Только самым привлекательным. — прозвучало у нее за спиной и его рука чуть сильнее прижала ее к его груди. — А ваша хозяйка миссис Эттвуд, если я не ошибаюсь? Она всегда так внимательна к своим арендаторам и всегда отправляет к ним столь прелестных посланниц?

Мысль о том, что он говорит о ней самой в третьем лице, вызвала внезапную вспышку злого торжества.

— Она совсем одна управляется со столь большим поместьем, — запальчиво ответила она, вновь выходя из роли, и продолжила, — Стремится быть справедливой и заслужить благосклонность тех, с кем ей приходится иметь дело. Ее можно понять. Она многое пережила и может рассчитывать только на себя! — закончила она ядовито с головой выдавая свои истинные чувства как миссис Эттвуд.

Воцарилась молчание. Джозеф сел прямо, очевидно, уязвленный этой отповедью, а рука, хоть и замерла на талии, но перестала поглаживать ее.

— Вот как? — его голос стал холоднее, — А где же ее муж в таком случае? Возможно он занят делами? Миссис Эттвуд совсем не получает от него поддержки?

— Она справляется со всем самостоятельно, — продолжала Эмили ядовито, понимая, что ничего не может с этим поделать, — А что касается мистера Эттвуда. Поговаривают, что он в Шотландии. Что-то связанное с шахтами, или что-то в этом духе. Но, возможно, он занят чем-то совершенно иным… чем-то более интересным.

— Любопытно. — в его тоне прозвучала неожиданная, острая горечь. — Возможно, мистер Эттвуд поступил весьма опрометчиво, оставив свою супругу одну на столь длительное время. Ведь, как известно, женское сердце склонно к переменчивости, а одиночество как нельзя больше способствует проявлению… легкомыслия или возникновению излишней симпатии к какому-нибудь, живущему по соседству джентльмену, — в тоне звучало небывало много яда.

Эмили сглотнула. Откуда ему стало известно о ее взаимоотношениях с сэром Альбертом? Она не чувствовала себя ни в чем виноватой, и никогда не позволяла никаких вольностей никому вокруг. А ее общение с сэром Альбертом мог бы назвать поощрением или неверностью лишь отъявленный ханжа.

До недавнего времени она и не догадывалась, что возбуждает в нем совсем не дружеские чувства. Но, выслушав эту коротенькую, полную яростного негодования речь супруга, почувствовала себя почти изменницей.

— А вы, сэр? — Эмили резко сменила тему, чувствуя, что теряет почву под ногами. — Женаты ли вы? Или ваше умение приходить на помощь и утешать одиноких путниц отточено в долгих, свободных от уз брака, путешествиях?

Он невесело, с примесью горечи рассмеялся. От игривого настроя не осталось и следа. Эмили облегченно выдохнула. Играть свою роль становилось все сложнее, а не терять головы — и вовсе невозможно, особенно, когда он дышит ей в затылок или склоняется к шее.

— О, я слишком люблю свою свободу, дорогая Мэри, — наконец ответил он, — чтобы добровольно надеть такую смирительную рубашку. Брак — это сделка. А кто в здравом уме станет заключать сделку с существом, чьи слово и чувство меняются, как ветер?