В иные минуты она была даже благодарна Джозефу за ту выволочку, что он ей устроил. Кто знает, что было бы с ней без его унизительного ультиматума. Ну, и уж разумеется, теперь она лучше понимала, какая жизнь ей уготована была, стань она компаньонкой или гувернанткой, как наивно предполагала в ту пору. И грустная история дочери Чака, забеременевшей от своего хозяина, лишь подтверждала это. Ей была неизвестна дальнейшая судьба женщины и ее троих детей, но хорошо помнился тот тягостный, полный неловкости визит.

За эти полтора года они с мужем обменялись едва ли полудюжиной писем. Все они носили сухой, лаконичный характер и были самого официального толка. Некоторые из них были написаны явно почерком секретаря, выводящего изящный завитушки. О том, что Джозеф их читал можно было судить лишь по его размашистой, уверенной подписи. Хотя, возможно, он их подписывал, не глядя.

Супруг скупо отчитывался о перечисленных средствах, она в той же краткой манере — о состоянии поместья и необходимых тратах. Ни единого лишнего слова, ни намека на чувства. Иногда ей казалось, что она слышит в этих строчках отзвук его холодного, ровного голоса, и тогда сердце сжималось от знакомой горечи. Но время шло, и подобное пренебрежение уже не столь тяготило ее, как в самом начале.

В конце — концов, она смогла устроить свою жизнь без Джозефа.

Поместье отнимало много времени и сил. Лесопилка — еще больше. А ведь еще была и своя, местная, деревенская светская жизнь. К весне, когда дом был уже довольно приведен в порядок, а слухи распространились широко, к ней стали приезжать пожилые леди, а попросту деревенские кумушки, желая нанести визит. К тому времени Эмили уже достаточно восстановилась, чтобы без стыда принимать их. Но все равно первые визиты проходили в удручающем молчании и смущении.

Не обладая ни природной, ни приобретенной живостью, не умея и не любя светских бесед девушка не знала, чем занять немного численных гостий. И, как могла, отказывалась от ответных встреч, выдумывая одну за другой нелепые причины.

В Лондоне ее бы уже давно оставили в покое, сочтя подобное поведение оскорбительным, а саму ее слишком надменной. Но в деревне не происходило ничего интересного, особенно зимой, поэтому к ней отнеслись со снисхождением.

Понемногу Эмили вовлеклась в круговорот светской жизни. Ярмарки, благотворительность, местный вязальный кружок, на котором она, не имея склонности к рукоделию, читала вслух, маленькие вечера, импровизированные концерты, на которых она присутствовала в качестве благодарного зрителя. Роскошному Лондону эти мероприятия показались бы провинциальной чепухой, но робкая Эмили научилась сполна наслаждаться деревенской жизнью.

А уж, когда дела в поместье пошли на лад, а она научилась поддерживать разговоры о видах на урожай и обсуждать овец, переняла привычку местных небогатых леди собственноручно выпекать печенье, больше не отсиживалась в молчаливости в самом темном углу, стала желанной гостьей на каждом мероприятии.

Рейчел, Минерва или Джин пришли бы в ужас от подобного образа жизни. Но о прошлых подругах не было почти никакой информации. А Эмили наконец-то перестала жить, постоянно оглядываясь на чужое мнение.

Жившие по соседству Идены, совсем забросили фамильное поместье и перебрались куда-то еще. Ходили слухи, что Рейчел вышла замуж за Джеймса, который был давно влюблен в нее. Злые языки утверждали, что брак не был счастлив. Также говорили, что Джин сбежала в Гретна-Грин со своим возлюбленным, что наделало впоследствии много шума. А вот от Мины с тех пор, как она уехала в Шотландию, Эмили не слышала ничего. Можно было бы предположить, что Джозеф знает о ее жизни чуть больше, все-таки он часто по мнению Эмили пересекался с ее мужем, но спросить его она не решалась. И не только из-за их натянутых отношений, но и по той причине, что, желая Мина рассказать о себе, уже давно завалила бы подругу письмами.

Со стороны казалось, что она ведет счастливую жизнь. И никогда на людях она не позволяла себе грустить или предаваться печальным мыслям, но в глубине души она все еще продолжала тосковать по мужу. В первые месяцы ее снедала обида и даже гнев. Но, стоило им улечься, ее захватил одиночество. Днем она забывалась заботами, но вечера и ночи были невыносимы.

Со временем она научилась жить, усилием воли заглушая тоску. Теперь ей казалось, что она и вовсе ничего не чувствует по отношению к супругу, лишь легкое чувство недосказанности.

Но сегодня, наперекор всем заботам и планам, Эмили позволяла себе насладиться теплым, щедрым днем и редкой роскошью внезапно выпавшего отдыха. Она возвращалась от Браунов — семейства старых, уважаемых арендаторов, с которыми она за чашкой крепкого чая обсуждала не столько дела, сколько здоровье детей и предстоящую ярмарку. В этой простой, лишенной суеты беседе было что-то невероятно умиротворяющее.

День едва перевалил за половину, у нее не было никаких срочных дел, и в поместье ее не ждали раньше ужина, а значит не было никакого смысла куда-то спешить, и можно было в умиротворяющей послеобеденной лесной тиши предаться мечтаниям. Подобная возможность выпадала редко, и Эмили не собиралась лишать себя ее.

Тем более, ей было, о чем подумать. Точнее, о ком.

Сэр Альберт Лассел.

У него было скромное поместье, с которым ее собственные земли граничили по одной из дальних границ. Он был сыном одного из младших баронетов и не мог похвастаться ни большими доходами, ни длинной родословной, чьи корни уходили бы в глубину веков. Его имя наверняка затерялось бы в книге пэров меж сотен подобных — почтенных, но ничем не примечательных. Однако Эмили давно перестала судить о людях по звучности их титулов. Она научилась оценивать их по поступкам, по тому, как они ведут себя.

А сэр Альберт Лассел заслуживал ее самого искреннего уважения. Спокойный, добропорядочный, разумный — полная противоположность ее шумному, взрывному, непредсказуемому мужу. Он был человеком, на которого можно было положиться, он был надежен. С ним было тепло и безопасно. Между ними не висела тяжелая завеса недосказанности, обид или взаимных упреков.

Впервые он появился в Кенте в апреле, на скромном званом вечере у соседей. Его внимание к ней было не навязчивым, но полным искреннего интереса. Ее же поразило его естественное достоинство — не горделивое, напоказ, а какое-то внутреннее, глубинное, доставшееся, судя по всему, от предков.

Проговорив с ним весь тот вечер о сельском хозяйстве, новых книгах и тихих радостях деревенской жизни, она с удивлением обнаружила, что чувствует себя так, будто знает его много лет. Уже через месяц она сама невольно искала его общества на общих собраниях и грустила, если не находила там.

Она не была влюблена в него. Не было того головокружительного вихря, той всепоглощающей страсти, что когда-то свела ее с ума из-за Джозефа. Но ей нравилось его общество. Она ценила эти тихие, разумные беседы, в которых чувствовала себя услышанной и понятой. С ним она могла быть просто собой, не боясь, что тот посчитает ее робкой тихоней. И он, казалось, понимал ее с полуслова, с одного взгляда.

И вот теперь, по прошествии трех месяцев их спокойного, постепенного сближения, вчера вечером, во время вечерней прогулки по залитому лунным светом саду, сэр Альберт Лассел сделал ей предложение. Без излишней патетики, но с искренней теплотой в голосе, глядя на нее своими спокойными, серьезными глазами. Не было преклонения коленей и уверений в страсти, как мечтала бы любая легкомысленная девица. Но именно это позволило убедиться в искренности и глубине его чувств к ней.

Он предлагал ей не всепоглощающую любовь до гроба, а партнерство, дружбу, уважение и ту тихую, предсказуемую жизнь, о которой она когда-то мечтала и которой не получилось с Джозефом. И теперь это предложение висело в воздухе между ними, требуя ответа.

В первое же мгновение Эмили была готова отказаться. Она же замужем! Это скандал! Это немыслимо!

Но с течением времени мысль казалась все более соблазнительной. И теперь она была склонна ответить согласием. Джозефу она по-видимому не нужна и никогда не станет нужна. К нему самому она тоже уже давно ничего не чувствует. Так не лучше ли попробовать развестись, тем более, что брак не консумирован?

Быть может, для них обоих это лучший выход. Развод позволит им обоим устроить свою жизнь наилучшим образом, а не мучить друг друга до скончания века.

Погруженная в эти мысли, она совсем перестала следить за дорогой, и вдруг телега с оглушительным скрежетом и треском резко накренилась набок, замирая на месте. Белла громко фыркнула, забив копытами и натянув упряжь.

Инстинктивный, короткий вскрик вырвался из груди Эмили, вожжи выскользнули из ее ослабевших пальцев. Сердце бешено заколотилось, но не от былой беспомощности, а от внезапности и адреналина. Сделав глубокий вдох, чтобы унять дрожь, она спрыгнула на землю.

— Тихо, девочка, тихо, — ласково проговорила она, стремясь успокоить кобылу, проводя ладонью по ее теплой, взмокшей холке. Только успокоив животное, она обошла повозку. И увидела причину беды: заднее колесо, налетев на скрытый в рыхлой земле корень, оторвалось и лежало в стороне, как отброшенная игрушка. Ось, на которую оно крепилось, была сломана.

Первой пришла отрывистая, почти дерзкая мысль: всего лишь колесо. Пустяк! С ним справится любой из ее работников. Это же не пожар, не падеж скота, не наводнение. Всего лишь кусок дерева и железа, сошедший со своей оси.

Но тут же накатила растерянность, заставившая ее обвести взглядом плотную стену леса. Да, колесо можно починить. Но здесь, сейчас? Она осталась одна посреди глухого леса, в нескольких милях от дома. До ближайшего жилья — той же семьи Браунов — идти никак не меньше полутора часов. До самой усадьбы — добрых три или четыре.

Мысль о долгой пешей прогулке по лесным тропам в одиночестве заставила ее внутренне содрогнуться. Это было не страшно, дорога была знакома, но неразумно и утомительно. Она взглянула на Беллу. Старая кляча мирно щипала траву у дороги, пригодная лишь в своей роли упряжной лошади. Она не была приучена ходить под седлом, да и седла-то с собой не было. Да даже если бы и было — Эмили сомневалась в своих силах удержаться на спине неподготовленного животного.

Она стояла посреди лесной дороги, и внезапная беспомощность положения, такая контрастная по сравнению с ее обычной деловой уверенностью, накрыла ее с новой силой. Она была хозяйкой поместья, у которой был ответ на любой хозяйственный вопрос. Но здесь, перед сломанной телегой, она была просто женщиной, застигнутой врасплох капризом старого дерева.

Прошло никак не меньше получаса, а Эмили все еще раздумывала, как поступить. И тут в мирной тиши разморенного послеобеденной жарой леса она услышала топот конских копыт по дороге.