Дни потянулись однообразной вереницей, сливаясь в череду одинаковых утренних процедур, дневного отдыха и горьких микстур. Разнообразие вносили лишь посещения доктора Мэтьюза.

Сначала он появлялся каждый день с неизменным саквояжем, от которого пахло потертой кожей и горьковатыми травами. Он выслушивал ее дыхание, проверял пульс и задавал свои вопросы. Постепенно визиты становились все короче, превратившись скорей в дежурные осмотры, длившиеся едва ли треть часа, и становились все реже. Теперь он посещал ее не чаще раза в несколько дней.

Все эти дни Эмили много спала, ее кормили питательными бульонами и легкими пудингами, которые Сьюзи приносила с такой регулярностью, что можно было сверять часы. Она была окружена ее неустанной заботой. По утрам она помогала ей переодеваться и умываться, вечерами — готовила постель ко сну, днем, если только девушка хотела, негромко читала.

Понемногу телесная слабость отступала, щеки приобрели легкий румянец и приятную округлость, возвращались силы. В последний свой визит доктор Мэтьюз, довольный тем, как обстоят дела, даже разрешил ей недолгие прогулки в окрестностях — когда установится подходящая погода. Пока же Эмили не решалась на этот моцион, не чувствуя себя достаточно окрепшей.

Возможно, если бы Джозеф переборол свою холодную отстраненность и хотя бы изредка навещал жену, ее восстановление пошло бы еще стремительнее. И, разумеется, предложи он свою компанию при этих рекомендованных доктором прогулках, она бы нашла в себе в силы пойти с ним, пусть даже за окном была бы снежная буря. Но он упрямо игнорировал существование супруги, чем вгонял ее в еще большее отчаяние.

Незримой тенью он постоянно присутствовал в ее жизни. Жарко натопленная комната, где теперь не приходилось просыпаться ночами от холода; вкусная, хоть и приготовленная без изысков еда; новые простыни из мягчайшего полотна — вот далеко не полные свидетельства его постоянной заботы о ее благополучии. С его появлением дом действительно обрел деятельного хозяина. И Эмили мучилась стыдом, вспоминая, что не смогла добиться здесь того же, хотя именно ее семья владела поместьем долгие годы.

Это молчаливое попечение, лишенное малейшего человеческого тепла, изматывало куда больше, чем открытая неприязнь. Она терялась в догадках, гадая о причинах его поведения и в конце концов решила, что, однажды увидев ее в столь отвратительном состоянии, Джозеф не может побороть отвращения при виде нее и единственно исполняет свой долг как мужа, не находя в этом никакого удовольствия.

Каждый день она робко спрашивала у Сьюзи, приносившей ей завтрак, о муже. Но неизменно слышала одно и то же:

— Мистер Эттвуд очень занят, миссис Эттвуд.

В такие минуты очень хотелось вернуться к прежним привычкам. Прокрасться пока никто не видит к кабинету отца и раздобыть вожделенную бутыль с портвейном. Она точно знала, что там осталась одна, спрятанная в пыльном секретере от всего света мусором и желтоватыми листками бумаги.

Но только неизменное присутствие сиделки, а также опасения, что о ее дурном поведении будет доложено мужу, или, не приведи Господь, тот сам воочию увидит последствия ее слабости, останавливали ее эскападу. Мысль о том, чтобы снова встретить его взгляд, полный того же ледяного разочарования, что и в тот памятный день, когда он вызвал врача, была невыносима. Этот страх оказывался сильнее любой тяги к выпивке.

Несколько раз, погружаясь в дневную дремоту под влиянием успокоительных микстур, ей чудилось, будто в полумраке комнаты возникает его худощавая, рыжеволосая фигура. Она ощущала легкое прикосновение к руке, слышала обрывки нежных слов, которые он, казалось, шептал ей, и даже чувствовала мимолетное, почти невесомое прикосновение его губ к своему лбу.

Но всякий раз, когда сознание прояснялось, она обнаруживала себя в полном одиночестве, и никогда не могла быть уверена — было ли это обрывками сна, порожденными ее страстным желанием примирения, или же он действительно навещал ее, не желая выдавать своего присутствия.

Последнее предположение казалось нелепым. Что могло быть естественнее для мужа, решившего провести время у кровати больной жены? Зачем тогда скрываться?

Поступок казался лишенным смысла, а потому Эмили окончательно убедила себя, что его посещения — не более чем плод ее воспаленного воображения, порожденного одиночеством и тоской.

Неизвестно, сколько бы еще продлилось это тягостное отчуждение, если бы однажды утром Сьюзи, вместо того чтобы поставить перед ней привычный поднос с завтраком, не произнесла тихо, но четко:

— Мистер Эттвуд просил передать, что будет ждать вас в малой гостиной, если только вы пожелаете разделить с ним завтрак.