Эмили проснулась от того, что в щель между ставнями пробился робкий луч зимнего солнца. Он был бледным и холодным, но все равно заставил ее зажмуриться. Голова раскалывалась, во рту стоял мерзкий привкус, а в душе — тяжелый, давящий стыд.

С некоторых пор каждое ее утро начиналась точно так же, и всегда неподалеку находилось отличнейшее средства справиться с последствиями вчерашних возлияний. Привычным движением, машинально она сунула руку в дальний угол у кровати, где всегда находилась бутыль с портвейном, но ее там не оказалось. Пальцы нащупали лишь пыльную поверхность дерева да паутину.

Паника, острая и тошнотворная, сжала горло. Нужно было скорей добраться до кабинета отца — там в потайном уголке шкафа ждала ее очередная бутылка. Но тело не слушалось, прикованное свинцовой тяжестью похмелья. И сквозь эту тяжесть на нее обрушились обрывки вчерашнего.

Рыжие волосы, влажные от растаявшего снега. Зеленые глаза, смотревшие с каким-то отрешенным равнодушием. И ветка омелы, брошенная на пол.

Когда она уже отчаялась, он приехал. Он был свидетелем ее вчерашней истерики. Видел ее униженную, пьяную и совершенно безумную.

Что же она вчера кричала ему? Боже, что же она говорила ему в своем безумии? Она кажется запустила в него бутылкой.

Эмили зажмурилась, пытаясь прогнать ввинчивающуюся в голову боль и накатившую дурноту, но у нее ничего не получалось. Воспоминания ускользали от нее. Стыд вновь накатил удушающей волной. Ей показалось, что он выжег остальные эмоции дотла.

Она с трудом поднялась с кровати, ее тело дрожало от слабости, а голова кружилась. Взгляд упал на рукава вчерашнего платья — они были аккуратно разрезаны вдоль шва. Сердце на мгновение замерло. Она с ужасом уставилась на собственные запястья. Кожа на них была испещрена частыми круглыми красными отметинами, похожими на ожоги.

И тут память услужливо вытащила еще один образ. Пожилой мужчина с усталым, неумолимым лицом, похожий на доктора. И отвратительные, мерзкие твари, которых он приставил к ее коже. Пиявки.

Она пыталась вырваться, но ее удерживали чьи-то твердые руки. А потом, когда сил почти не осталось, — лишь провал в забытье, оказавшееся единственным спасением.

Дверь скрипнула — оглушительно, как показалось Эмили, которую раздражал сейчас любой звук — и в комнату вошла незнакомая девушка в простом, но чистом платье, неся таз с парящей горячей водой.

— Доброе утро, миссис Эттвуд, — она говорила почти шепотом, но от этого не менее отчетливо. — Я Сьюзи, ваша сиделка. Мистер Эттвуд распорядился, чтобы я ухаживала за вами. Доктор Мэтьюз ждет внизу и поднимется, как только вы будете готовы его принять.

Эмили молча кивнула, чувствуя, как щеки пылают. На языке вертелось слишком много вопросов, но сейчас она была не в состоянии задать ни одного из них, ни тем более выслушивать пространные ответы.

Сьюзи оказалась удивительно проворной и тактично молчаливой. Было ли это природной сдержанностью или профессиональным умением сиделки понимать состояние пациента, Эмили не знала, но была безмерно благодарна за эту сдержанность.

Сиделка аккуратно сняла с девушки запачканное и помятое платье, в котором та провалялась всю ночь, и помогла надеть свежую, мягкую ночную сорочку. Затем так же ловко и бесшумно сменила постельное белье. Когда она принялась расчесывать спутанные, тусклые волосы девушки, движения ее были удивительно нежными, не дергающими и без того воспаленную кожу головы.

В довершение всего Сьюзи подала ей стакан с водой.

— Прополощите рот, миссис Эттвуд, — тихо пояснила она, — Это вода с лимоном и мятой. Вам должно стать легче.

Этот прием был до боли знаком. Сколько раз за последние недели она сама, дрожащими руками, добавляла в воду лимон или розовое масло в надежде скрыть запах перед прислугой? И теперь то же самое делал для нее кто-то другой, но не для того, чтоб скрыть последствия ночной попойки, а чтобы умерить похмелье.

Эмили не требовалось повторять дважды. Кисловатая прохлада действительно на мгновение перебила мерзкий привкус во рту, даровав призрачное, но столь необходимое ощущение свежести. Вода смыла следы ночного кутежа, подарила облегчение, но не умерила стыд.

Убедившись, что миссис Эттвуд готова принять доктора, Сьюзи бесшумно удалилась. Возвращаясь в сопровождении пожилого мужчины — того самого, что фигурировал в ее смутных воспоминаниях и действительно оказался доктором — она на мгновение задержалась у входа в спальню, пропуская его вперед. И в этот миг Эмили сквозь дверной проем увидела его.

Он выглядел едва ли лучше, чем она сама. Обычно безупречно опрятный — будь то в строгом сюртуке для поездок в Сити или в вызывающе дорогом фраке для светских приемов — сейчас он был неузнаваем. Рыжие волосы беспорядочными прядями выбивались из небрежно собранного хвоста, сорочка с закатанными до локтей рукавами была мятая и явно несвежая, темные брюки покрылись заломами, а на сапогах застыли грязные разводы. Но даже так он держался с куда большим достоинством, чем она сама.

Джозеф застыл в дверях статуей, не делая попыток войти, словно не желая переступить невидимую преграду, и смотрел на жену. Когда их взгляды встретились, Эмили почувствовала, как леденеет кровь.

В его глазах она увидела пустоту. Она ожидала встретить отвращение, ярость, гнев … хоть что-то, но они не выражали ничего, как будто Джозеф действительно превратился в кусок мрамора, перестав быть живым человеком. На его обычно столь выразительном лице эта застывшая, безжизненная маска смотрелась зловеще и неестественно. И не сулила ничего хорошего.

Он смотрел на супругу секунду или две, длившиеся вечность. Затем, не проронив ни звука, не изменившись в лице, он сделал один бесшумный шаг назад, вглубь коридора, и плотно притворил за собой дверь.