Эмили сидела в малой гостиной с книгой. Лицо ее было обращено к окну, за которым открывался вид на розарий, но она ничего не видела перед собой.

Октябрьский ветер срывал с кустов последние листья, и они кружились в медленном, унылом танце, прежде чем упасть на пожухлую траву. Ей бы следовало распорядиться, чтобы садовники укрыли розы на зиму, но мысли были далеко.

С тех пор как Джозеф уехал в Лондон, прошли всего полторы недели, но ей казалось, что минула вечность.

Она невольно прислушивалась к стуку копыт, пыталась услышать голос мужа в холле, хотя понимала, что прошло слишком мало времени. Она скучала по нему так, как во всю свою жизнь не скучала еще ни по кому. По его тяжелой, хромающей походке, бесконечному, ритмичному стуку трости, по тому, как он морщится, садясь в кресло, по его резким, но метким замечаниям. Даже по его вечным препирательствам с прислугой, после которых бесстрастный Дэниэлс становился бледней полотна, а лакеи в ужасе разбегались.

Она не могла даже представить, что способна на такие чувства.

Сколько же времени они потеряли, терзая друг друга мнимыми обидами. Как это было все глупо.

Но размышлять о прошлом ей хотелось все меньше. В последние дни она чаще думала о будущем. Возможно, дело было в том, в чем она боялась признаться даже самой себе.

Эмили машинально приложила ладонь к животу, как делала теперь всякий раз стоило ей в одиночестве подумать об этом. И тут же одернула себя.

Еще ничего не известно. Живот плоский. Она не могла бы почувствовать зародившуюся жизнь, даже если бы та и в самом деле была. И все равно почему-то была уверена — это так.

Первые признаки появились недели три назад. А потом началась странная слабость по утрам, когда вставать не хотелось. Дальше — тошнота. Не сильная, но постоянная и потому выматывающая. Теперь сама мысль о еде вызывала приступ дурноты. Запахи, на которые прежде она не обращала внимания, вдруг стали резки и навязчивы.

Она догадывалась, что все это может означать. Стараниями миссис Палмер, которая щедро делилась своими наблюдениями, поучая миссис Бэлфор, которой как-то показалось, что она ждет дитя, она знала все признаки назубок. Но говорить вслух, даже самой себе, не решалась. Слишком хрупка была надежда и велик страх ошибиться.

Возможно, следовало позвать доктора и поставить точку. Но без мужа делать это не хотелось. Говорить же ему она хотела лишь тогда, когда сама наберется уверенности.

Хотя, возможно, он уже догадался.

Эмили вспомнила его взгляд в то утро, когда он уезжал. Слишком внимательный. Слишком долгий. Он задержался на ней — пристально посмотрел на ее лицо, заметил руку, прижатую к животу. Она тогда отдернула ладонь, сделав вид, что поправляет платье. Но взгляд его уже переменился. Он ничего не сказал, но на прощание задержал ее руки в своих, выразительно посмотрел и проговорил:

«Береги себя».

Она покраснела от воспоминания.

В тот день ей было особенно нехорошо. Перед самым его отъездом ее замутило от запаха лошадей, запряженных в карету, — она отвернулась, прижала платок ко рту.

Она ждала его со дня на день, если только дела в Лондоне не задержат его. И вот тогда она скажет ему о своих подозрениях и попросит позвать доктора.

Внезапно далеко, в холле, послышался шум. Сначала — приглушенные голоса, потом — возбужденные, будто кто-то спорил. Потом — грубый окрик одного из лакеев.

Эмили вскочила.

Сердце забилось быстрее. Она подумала, что Джозеф вернулся и, как всегда, сцепился с прислугой. Выбежала в коридор, разом забыв о своем воспитании, желая как можно скорее встретиться с мужем.

Но у входа, двое лакеев преграждали дорогу высокому мужчине в темном сюртуке. Она мгновенно узнала его.

— Сэр Альберт, вы не можете! — голос Дэниэлса, всегда спокойный, сейчас звучал растерянно и испуганно. — Миссис Эттвуд никого не принимает!

— Да как вы смеете! — крикнул Ласселл, и в его бархатистом, хорошо поставленном голосе послышались хриплые, почти истеричные, не знакомые прежде Эмили, нотки. — Доложите ей о моем визите! Это вопрос жизни и смерти!

Он попытался пройти, но лакеи вновь преградили ему путь. Тот оттолкнул их с силой, которой Эмили не ожидала от него. Один из слуг пошатнулся, ударился спиной о косяк и выругался сквозь зубы.

И этот человек прежде казался ей образцом благочестия? Боже, в каком заблуждении она пребывала!

— Пустите! — Ласселл вырвался, сделал шаг вперед и замер, посмотрев дальше по коридору.

Увидел ее. Их взгляды встретились.

— Эмили, — тихо, с мольбой сказал он, и в этот момент вдруг стал напоминать себя прежнего — добродетельного сельского джентльмена. — Пожалуйста, выслушайте меня. Я не могу уйти пока не поговорю с вами.

Она подошла ближе, услышала, как тяжело он дышит, увидела, как вздымается его грудь. Платок съехал набок, сюртук помялся. Ласселл, всегда такой безупречный, сейчас выглядел потерянным и жалким. Как человек, у которого отобрали последнюю надежду. На мгновение Эмили испытала укол вины, будто была причиной его несчастий, и поддалась слабости.

— Дайте ему пройти, — сказала Эмили, не сводя с него глаз.

— Миссис Эттвуд, это неразумно… — начал было Дэниэлс.

— Пропустите его, — повторила она свой приказ дворецкому, — Мы поговорим в малой гостиной.

Дэниэлс помедлил, явно не одобряя решения хозяйки и прикидывая, что сделает с ним мистер Эттвуд, если узнает об этом, но спорить не посмел. Кивнул лакеям, и те нехотя отступили. Ласселл перевел дыхание, поправил сюртук, провел дрожащей рукой по растрепанным волосам, пытаясь вернуть им безупречный вид.

Эмили развернулась и пошла к малой гостиной, не оглядываясь. Она слышала за спиной его торопливые шаги — слишком тяжелые, слишком громкие для человека, который всегда умел ступать бесшумно — и думала о том, что сэр Альберт переменился до неузнаваемости.

Она вошла первой, встала у камина. Ласселл притворил за собой дверь и сразу заговорил — громко, с надрывом и знакомой мольбой, которая прежде придавала ему сходства с трагичным героем, а ныне наводила уныние:

— Я знаю, вы не хотели меня видеть. И я не стал бы беспокоить вас без причины, но… — он сделал паузу, словно боролся с собой. — Эмили…

— Миссис Эттвуд, — вырвалось у Эмили, прежде чем она успела осознать, что только что произнесла.

— Простите?

— Пожалуйста обращайтесь ко мне миссис Эттвуд, — повторила она и чуть не отпрянула, увидев, как лицо гостя исказилось злобой.

Впрочем, через несколько мгновений на него снова вернулось прежнее выражение печальной учтивости. Перемена была так молниеносна, что ей показалось, будто это игра света.

— Простите, миссис Эттвуд, — грустно проговорил он после паузы, — ваш муж в Лондоне. Вы знаете, зачем он туда поехал?

— По делам, — ответила она уклончиво, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне не известны подробности.

— Вы так в этом уверены? — Ласселл шагнул ближе, и она заметила, как дрожат его руки. — Или просто хотите верить?

— Сэр Альберт, говорите прямо. Я устала от загадок.

— У него есть женщина в Лондоне, — сказал он, и голос его сорвался на хрип. — Я не знаю ее имени. Не знаю, как долго это продолжается. Но он уехал к ней. Оставил вас здесь одну.

— Ложь, — выдохнула Эмили, чувствуя, как где-то глубоко внутри рождается возмущение.

— Возможно, — не стал спорить баронет, осознав, что перегнул палку, — А это тоже ложь? — он шагнул ближе, становясь почти вплотную, и потянулся рукой во внутренний карман сюртука. — Ваш муж пытался откупиться от меня. Как от назойливого попрошайки.

Он вытащил несколько смятых, испачканных чем-то темным, банкнот и некогда белый шелковый кусок ткани.

— Узнаете? — спросил он, разворачивая платок.

Она посмотрела на вышитую монограмму: «Дж. Э.». У нее на мгновение перехватило дыхание, но она быстро овладела собой.

У этой истории должно быть объяснение.

— Он приехал ко мне, — продолжал Ласселл, не дождавшись никакой реакции, и голос его задрожал. — Бросил эти деньги. Сказал, чтобы я держался от вас подальше. — Он потряс банкнотами. — Он оценил вашу честь в несколько жалких фунтов, миссис Эттвуд. Подумал, что я уйду, получу подачку и оставлю вас в покое. Я говорил вам, что он сделает все, чтобы избавить вас от тех людей, которым вы дороги. И теперь я вижу, как он преуспел в этом.

— Этого не может быть…

— Почему? — Ласселл горько усмехнулся. — Потому что вы не хотите в это верить? Потому что ослеплены им? Или потому что знаете — он способен и не на такое? Он всего лишь выскочка, которому просто повезло. Он может носить дорогие сюртуки, водить знакомства с нужными людьми, но всегда останется оборванцем. Грубым, жестоким человеком из трущоб, который решает любые проблемы деньгами.

В этот момент дверь приоткрылась. В комнату вошли двое лакеев, которые с того момента, как уехал Джозеф, следовали за ней по пятам. Замерли у порога. Раньше она не понимала, зачем они ей, и никто в доме не мог этого объяснить. Но теперь впервые за все это время обрадовалась их появлению.

Ласселл заметил их. На мгновение замер, потом повернулся к Эмили:

— Прикажите им уйти. Нам нужно поговорить наедине.

Эмили удивленно подняла бровь.

— Зачем? Что вы хотите сказать мне еще?

Ласселл не ответил. Только смотрел на нее — с той же тоскливой мольбой, которая раньше обязательно произвела бы на нее впечатление.

Эмили покачала головой.

— Бесполезно, сэр Альберт, — сказала она устало. — Даже если бы я хотела, они не уйдут. Они следуют распоряжениям моего мужа.

Она пожала плечами, показывая, что ничего поделать не может да и не собирается. Лакеи не двинулись с места, лишь смотрели на Ласселла с холодным, непроницаемым выражением.

Сэр Альберт все понял. Его плечи поникли, лицо сделалось серым.

— Я не хотел вам говорить, — произнес он тише, почти шепотом, но в голосе все еще чувствовалась боль. — Я знаю, как вам больно это слышать. Но я уважаю вас слишком сильно, чтобы молчать. Вы заслуживаете правду.

Он протянул ей платок. Эмили машинально взяла его. Пальцы скользнули по вышитым инициалам.

— Он унизил меня, — сказал Ласселл, глядя в сторону. — Бросил деньги, как собаке. И такому-то человеку вы отдаете свою жизнь!

Эмили сжала платок в кулаке. Потом медленно, очень медленно подняла взгляд на Ласселла.

— Вы говорите, что он пытался откупиться. Может быть, и так. И что с того? Это ничего не меняет.

— Не меняет? — Ласселл с удивлением посмотрел на нее, словно увидев впервые. — Он швырнул мне деньги, чтобы я исчез из вашей жизни. Чтобы вы остались с ним, один на один, без защиты.

— Простите, и что с того? — поавторила Эмили. — Вы пришли пожаловаться мне, что он груб? Что он иногда бывает жесток? Что он привык решать проблемы деньгами? Так мне это известно. Здесь нет никакой тайны.

— Эмили…

— Миссис Эттвуд, — напомнила она ему, — Пожалуйста, сэр Альберт, соблюдайте приличия, — добавила она холодно. — Я думаю, вам лучше уйти. Мне не хочется слышать, как вы повторяете чьи-то сплетни и пытаетесь очернить моего мужа. Даже если делаете это из добрых побуждений.

— Это не сплетни! — Ласселл побледнел.

— Сэр Альберт, вы ведете себя недопустимо, Я вижу, что вы готовы на все, чтобы поссорить нас. Возможно, ваши действия продиктованы хорошим отношением ко мне, но я прошу уважать мой выбор.

— Даже если этот выбор погубит вас?

— Я перестаю понимать, чем вы руководствуетесь. Пожалуйста, уходите.

Она подошла к двери, показывая, что не намерена продолжать этот разговор, и открыла ее.

— Миссис Эттвуд, — сказал Ласселл, и в его голосе послышалось отчаяние загнанного зверя. — Подождите!

Он сделал шаг к ней, протянул руку, собираясь схватить ее за запястье. На одно мгновение его лицо переменилось — маска безупречного джентльмена сползла, обнажив ненависть и досаду, которые он так долго скрывал. Глаза сузились и потемнели, губы скривились, придавая лицу жесткое выражение хищника, который не смог удержать добычу.

Эмили не успела отшатнуться. Но и не понадобилось.

Один из лакеев — тот, что стоял ближе всех, — бесшумно шагнул вперед и встал между ними.

Ласселл замер. Злоба на его лице погасла так же внезапно, как и вспыхнула. Он снова стал прежним — учтивым, печальным, благородным. Но Эмили уже все увидела и больше не могла и не хотела делать вид, что ей померещилось.

Рука его повисла в воздухе, потом медленно опустилась. Он посмотрел на лакея, потом на Эмили, потом снова на лакея, который стоял рядом с ним.

— Вам лучше уйти, — повторила она и, не оборачиваясь, вышла из комнаты.

Ласселл вышел следом. Лакеи молча двинулись за ним. В холле их уже ждал Дэниэлс. Он стоял у распахнутой входной двери, сложив руки на груди, и смотрел на баронета с холодным, непроницаемым выражением.

— Проводите сэра Альберта, — сказал он им негромко.

Лакеи посторонились, пропуская гостя к выходу. Ласселл задержался на пороге на одно мгновение — оглянулся, будто надеялся увидеть Эмили еще раз. Но увидел лишь непроницаемые лица прислуги.