Эмили проснулась от того, что замерзла.

Огонь в очаге почти догорел — только красноватые, почти потухшие угли дотлевали в пепле. Сквозь щели в стенах пробивался серый, утренний сумрак. Дождь кончился. И напоминал теперь о себе только редким стуком упавших капель по крыше да по листве. За стеной фыркали лошади.

Они оба были обнажены и завернуты в старый, пропахший чем-то плед, который нашли в хижине. Ночью Джозеф жарко натопил очаг, да и их собственное тепло — от ласк, от близости, от того, что наконец-то случилось — согревало лучше любых дров. Но к утру все это исчезло.

Хижина постепенно вымерзала и холод вернулся — настойчивый, цепкий, заставляющий ее дрожать от каждого сквозняка. Плед, ночью казавшийся почти уютным, теперь был просто старой тряпкой, которая не спасала от сырости, но кололась.

Рука Джозефа тяжело, по-хозяйски лежала на ее талии, пальцы чуть сжимались даже во сне. Он дышал ровно, глубоко, и от этого дыхания волосы на ее затылке шевелились.

Она осторожно пошевелилась — тело отозвалось тупой, тянущей болью, напоминанием о том, что случилось ночью.

Джозеф продолжал спать. Рассматривая его лицо, Эмили в который уже раз поразилась, как оно меняется по сравнению с тем, когда он не спит. Сейчас он не выглядел ни опасным, ни жестоким. Глядя на него, такого спокойного и расслабленного, она вдруг подумала, что только ей известно, каким он может быть. Его могут бояться конкуренты и недолюбливать прислуга, видя в нем дельца или выскочку, но только она — Эмили — знает, какой он в действительности.

Его губы были чуть приоткрыты, ресницы неподвижны, на лоб упала прядка волос, прикрывая шрам. Набравшись смелости, но втайне уверенная, что все делает правильно, Эмили поцеловала его, не рассчитывая на продолжение. Она всего лишь легко коснулась его губ, но тут же почувствовала, как рука мужа, прежде лежавшая на талии, притянула ее ближе, а он ответил на поцелуй.

Он не спал. Или проснулся от ее прикосновения — она не знала. Но его губы двигались медленно, лениво, словно он все еще пребывал в полусне, и это делало поцелуй особенно интимным.

Его ладонь скользнула по ее спине, опустилась ниже, прижимая ее к нему. Тела соприкоснулись — и она тут же почувствовала, что он желает ее. Так же сильно, как и ночью.

Она думала, что теперь, при свете холодного, занимающегося утра, ей будет стыдно. Ведь ночью, в неверном трепете огненных языков камина, почти ничего не было видно — тени скрадывали детали, оставляя простор для воображения. А сейчас… сейчас она видела его слишком хорошо.

Но с удивлением поняла, что ей все равно.

Стыд не приходил. Вместо него — тепло, разливавшееся откуда-то из глубины живота, мягкое, тягучее, согревающее лучше любого огня. Она слышала его дыхание — прерывистое, чуть рваное — чувствовала, как оно согревает ее щеку, как его пальцы впиваются в ее бедро, как он сдерживается, не торопя, осторожно, все еще не уверенный, что она привыкла к нему.

Эмили посмотрела на него. В полумраке, в сером утреннем свете, пробивавшемся сквозь щели, его зеленые в обычном состоянии глаза казались почти черными. Но даже за пеленой страсти угадывался немой вопрос.

Она не ответила вслух. Просто придвинулась ближе. Сама. Без страха.

Он перевернулся, навис над ней, опираясь на локти, чтобы не придавить. Смотрел сверху вниз — и в этом взгляде не было ни вопроса, ни сомнения. Только тихая, уверенная нежность. Неужели она когда-то боялась этого человека?

Она провела пальцами по его груди, по ребрам, по шрамам, старым побелевшим и совсем новым, доставшимся ему после падения, и он прикрыл глаза, наслаждаясь ее прикосновениями.

Он вошел в нее — медленно, плавно, давая ей время — но ее бедра сами приподнялись ему навстречу. Эмили не узнавала себя. Не было ни страха, ни стыда, ни желания прикрыться. Только ритм — глубокий, тягучий, первобытный — и его губы, целующие ее шею, плечо, ключицы.

Она выгнулась, прижимаясь ближе, и почувствовала, как его дыхание сбилось. Он уткнулся лицом в ее волосы, замер на секунду, словно собирая силы, а потом задвигался быстрее — все еще осторожно, все еще следя за ее реакцией. Но она не хотела осторожности. Она обхватила его ногами — откуда только взялась эта смелость — притягивая к себе, и он сорвался — уже не контролируя себя, не думая, не сдерживаясь.

В какой-то момент она вскрикнула — тихо, почти беззвучно — и ее тело выгнулось дугой, прижимаясь к нему так тесно, что, казалось, между ними не осталось воздуха. Он замер еще на мгновение, а потом обмяк, уронив голову на ее плечо.

Они лежали, переплетенные, влажные, тяжело дышащие. Плед сбился. В хижине все еще было холодно, но теперь ее это не волновало.

Она поцеловала его в висок.

Он не открыл глаз. Только рука его, все еще лежавшая на ее талии, чуть сжалась — в знак того, что он почувствовал этот поцелуй. Они лежали так еще какое-то время.

— Нам пора, — сказал он хрипловато наконец.

— Знаю, — ответила она, но не пошевелилась.

Почему-то казалось, что стоит вернуться в поместье, как исчезнет та магия, что связала их здесь, но Джозеф, очевидно, придерживался иного мнения. Он мягко отстранился, прикрыл ее пледом и встал.

— Распорядись, когда мы вернемся, чтобы твои вещи перевезли в мою спальню, — сказал он, надевая брюки, — Хочу просыпаться в одной постели, а не как это у вас, у аристократов, там принято. Глупость какая. Какой смысл жениться. Если не выносишь общества супруга?

Он чуть прошелся, разминая, очевидно, затекшую после ночи ногу.

— Удивительно, Джозеф, — не удержалась Эмили, — Не ты ли говорил, что брак — это сделка двух? Напомнить тебе, при каких обстоятельствах происходила наша помолвка? — вернула она ему его же собственные слова и улыбнулась, смягчая тон, показывая, что это всего лишь безобидная колкость.

— Попробуй! — ответил он с усмешкой, — это лишь доказывает, как я был глуп тогда.

Он подошел к остывшему очагу, возле которого на веревке была развешана ее одежда, снял ее и, не глядя, кинул на плед рядом с ней.

— Давай, Эми, одевайся, — поторопил он, натягивая еще влажную сорочку. — А то совсем замерзнешь. Я не хочу торчать здесь до вечера.

— Ты всегда такой нетерпеливый по утрам? — спросила она, садясь на лавке.

— Только когда голодный, — ответил он, застегивая пуговицы.

Эмили потянулась к одежде. Потрогала панталоны — влажные, холодные, неприятные на ощупь.

— Одежда влажная, — пожаловалась она.

— Другой здесь нет, — он пожал плечами, — Давай, Эми, в поместье переоденешься.

Она вздохнула и начала одеваться — быстро, стараясь не думать о том, как неприятно липнет к телу холодная, сырая ткань.

Джозеф с трудом натянул сапоги, кряхтя и чертыхаясь, и сел рядом, переводя дыхание.

— Помоги мне с корсетом.

— Конечно.

Он молча кивнул, поднялся и встал у нее за спиной. Пальцы его принялись натягивать шнурки, затягивать, расправлять. Эмили чувствовала его дыхание на своей шее — теплое, ровное, успокаивающее.

— Готово, — проговорил он, протягивая ей платье, а затем помогая застегнуть его на спине.

Эмили расправила складки, пытаясь вернуть ему приличный вид, и почти сразу признавая бессмысленность этих попыток. Она окинула быстрым, оценивающим взглядом себя и его. Их светлая одежда, еще вчера сидевшая и выглядевшая безупречно, была испачкана травой и грязью. По подолу и на корсаже расплылись неопрятные пятна.

— Мы выглядим как бродяги, — обреченно сказала она, выходя из хижины, — Просто ужас, что подумают, когда увидят нас.

— А что они могут подумать? — сказал Джозеф, подходя к лошадям. — Что мы заблудились в лесу и переночевали в охотничьей хижине? Так это чистая правда. Все остальное — никого не касается.

Он взял поводья, отвязал кобылу.

— Давай, Эми, поторапливайся. Уверен, Донал или Дэниэлс уже подняли на уши всю округу. Чем дольше нас не будет, тем больше народу соберется нас встречать.

Эмили покраснела, представив эту сцену, и тут же подошла к своей лошади.

— Это будет скандал, — мрачно предсказала она, берясь за луку седла.

— Думаю, мы как-нибудь переживем это, — откликнулся ее муж, делая усилие, чтобы сесть в седло, — Зато наш дом станет самым модным в округе. Всем захочется на нас посмотреть.

— Боюсь, это не то, к чему я стремилась. — вздохнула она.

— Ничего не поделаешь. Должно же у людей быть развлечение. Считай, что мы просто немного скрасим их скучную жизнь.

— Ты называешь скандал развлечением?

— Почему нет? — философски заметил Джозеф, — Чем еще, по-твоему, заниматься в этой глуши? Сплетни — единственное развлечение. Будем считать, что мы сделали доброе дело. Подарили местной публике тему для разговоров на месяц вперед.

Он поудобнее перехватил поводья.

— Поехали.

Эмили вздохнула, тронула лошадь, и они выехали на дорогу.

Вдалеке показался всадник. Увидев супругов, он тут же направил лошадь к ним. Эмили узнала одного из своих лакеев.

— Ты был прав, — тихонько сказала она мужу.

Джозеф насмешливо улыбнулся, подмигнул ей и пришпорил лошадь.