— Софья Абрамовна, настойчиво зовёт нас к себе в гости, — сказала мне Варвара, когда стоя причесывался у зеркала, — Миша просто спит и видит нас, а особенно тебя у себя в гостях. Просто проходу матери не даёт, всё спрашивает- «когда придёт Андрей?»
— Нам с тобой ещё в ресторан идти. Надеюсь не забыла? — ответил ей я.
— Тебе же для ресторана, костюм надо подходящий, — Варвара подошла ко мне вплотную и обняла меня за плечи, — не пойдёшь же ты в почтенное заведение в джинсах и ветровке.
— Ага — нужен. А ещё мне нужные вещи на осень и зиму. А кто-то обещал узнать, но так и ничего не узнал. Придётся мне опять просить Якова Семёновича. Просто неудобно тревожить такими мелкими просьбами такого занятого человека!
— Не беспокой занятого человека своими мелкими просьбами. Так уж и быть. Будет тебе и костюм и зимние вещи. Готовь наличность.
— Наличность у меня всегда готова. Если ты не забыла то, я не позволил тебе ещё потратить ни единой копейки на всякие там бытовые нужды. Ну может быть за исключением траты на общественный транспорт и всякие подобные мелочи.
— Помню, помню. Вижу и знаю, что ты не Альфонс. Который решил присосаться к внучке академика и жить за её счёт. Как у тебя обстоят дела с пропиской?
— На следующей неделе еду в Мытищи. Устраиваться на работу на завод художественного литья.
— Ведущим специалистом надеюсь?
— Ты шутишь, Варвара? Об этом самом художественном литье я имею представление примерное такое же, какое имел незабвенный Остап Ибрагимович Бендер о рисовании плаката сеятеля облигаций госзайма. Взяли хотя бы разнорабочим. Зато мне, если возьмут конечно, будет полагаться койко- место в общежитии. А следовательно и прописка в этом самом общежитии. Так, что стану я классическим лимитчиком. Как тебе такой вариант? Не будет ли внучке академика зазорно спать с лимитчиком?
В ответ на это Варвара фыркнула.
— Знаешь мне как — то надоели интеллектуальные мальчики из хороших семей, которые кичатся заслугами своих дедушек и родителей, не представляя из себя самих ровно ничего. Ничего, кроме глупого тщеславия и пустоты в душе. Так, что лучше уж спать с лимитчиком, особенно если этот лимитчик ты. В тебе есть, что — то такое, что я не встречала в среде своих сверстников из академической и профессорской среды. Что- то настоящее. Я это ещё в Старо- Таманске заметила.
Варвара отпустила мои плечи, отошла в сторону, а потом словно спохватившись добавила:
— Знаешь мне вчера Бирута звонила, прямо на работу.
— О! Давно её не было слышно и видно. И, что же наша Бирута? Чем порадовала на этот раз?
— Зовёт в гости. Сказала, что очень обидеться если мы проигнорируем её приглашение.
— Наверное нам с тобой скоро придётся составить специальный график наших хождений по гостям. Как ты думаешь?
Когда я появился в квартире у метро «Белорусская» то застал там Якова Семёновича. Он сегодня необычно рано прибыл с работы. Я поздоровался с ним и меня вдруг посетила мысль, что сегодня, как раз очень удобно будет предупредить его о грядущих возможных неприятностях.
Тут из своей комнаты вышла Надя, и я посмотрев заметил, что всего за несколько дней в её внешнем виде произошли значительные изменения к лучшему. Красные пятна на её лице заметно уменьшились, а ещё недавно отёкшие пальцы на руках приобрели практически нормальные размеры. Моё лечение давало всё более и более ощутимые результаты.
— Здравствуй, Надя, как у тебя дела? — поинтересовался я.
— Прекрасно, Андрей, прекрасно! Ни болей, ни зуда. Я уже не помню когда я так себя хорошо чувствовала! Вы меня совсем вылечите?
— Вряд ли совсем, но значительное и стабильное улучшение я тебе гарантирую. А дальше тебе придётся наблюдаться у врачей, ну и придерживаться режима который они предпишут тебе. Что бы избежать новых обострений.
— А я смогу появится на пляже в раздельном купальнике?
— Сможешь. Не переживай, сможешь. Возможно уже следующим летом. Сейчас, увы, уже не сезон, — и я кивнул в сторону окна, за которым стояла осенняя хмарь (день сегодня был пасмурный и холодный).
По окончании сеанса я подошёл к Раисе Михайловне и спросил её как бы мне переговорить наедине с её мужем.
— Яков Семёнович сейчас в своём кабинете. Наверное с бумагами работает. Вы зайдите к нему, — ответила она мне.
Я подошёл к двери комнаты которая служила кабинетом Лернеру и постучал в дверь. Дождавшись ответа я зашёл во внутрь.
Яков Семёнович действительно сидел за массивным письменным столом в окружении разнообразных бумаг. Увидев меня он поднял глаза и спросил:
Андрей, у вас, что-то срочное? Извини, но сейчас я очень занят.
— Да, Яков Семёнович, срочное и касается это срочное непосредственно вас.
Лернер молча кивком указал мне на стул, я подошёл и усевшись на него начал:
— Насколько я знаю вы работаете заместителем начальника Главторга? Я не ошибся?
— Нет, Андрей, ты не ошибся. А в чём собственно…
— А начальник у вас Трегубов? — довольно бесцеремонно перебил я Лернера.
— Совершенно верно. Трегубов Николай Петрович. А какое…
— Яков Семёнович, я хочу поделится с вам эксклюзивной информацией. Она касается вашей возможной судьбы в будущем. Причём в самом ближайшем.
— Какой? Какой информацией?
— Это не важно. Так вот. Примерно через четыре года органы начнут дело Главторга. Причём органы с Лубянки. Сначала они арестуют Соколова, ну вам наверное не надо говорить кто это такой. А затем и вашего шефа Трегубова, а заодно и всех его замов. Все получат очень солидные сроки. А Соколова вообще расстреляют. Надеюсь вы меня поняли?
У Лернера как-то забавно приоткрылся рот, он уставился в меня словно бы не понимающим взглядом, а следом за этим его лицо начало стремительно бледнеть.
— А откуда…
— Яков Семёнович! Совершенно не важно откуда я это узнал. Воспринимайте эту информацию как крайне серьёзную. Вероятность исполнения процентов девяносто пять если не больше. Вы меня поняли?
Лернер побледнел ещё больше и замолчал. Некоторое время он как-то бесцельно перебирал лежащие на столе бумаги Затем резко поднявшись он быстрым шагом подошёл к двери приоткрыл её и крикнул:
— Рая!
За дверью раздались шаги и я услышал голос Раисы Михайловны спросившей:
— Что случилось Яша?
— Рая, принеси нам грамм триста коньяка, налей его в графин, ты знаешь какой и сообрази какой- ни будь лёгкой закуски. И меня нет ни для кого. Ты слышала- ни для кого! Пусть хоть из Кремля звонят. Лернера нет и точка.
Яков Семёнович вернулся за стол и замолчал. Молчал и я. Видел, что ему надо переварить ту новость которую он только, что услышал.
Вскоре в комнате появилась Раиса Михайловна с подносом. На нём, кроме красивого хрустального графина я увидел тарелку на которой размещались бутерброды с чёрной икрой и копчёной колбасой. Она быстро сгрузила всё это хозяйство на стол и как-то мгновенно исчезла из кабинета.
Лернер вытащил пробку из графина, налил себе полную рюмку, дрожащей рукой поднёс её ко рту и опрокинул её содержимое себе в рот. Затем он схватил бутерброд с икрой и впился в него зубами.
Закончив жевать он налил вторую рюмку, отпил из неё половину содержимого отдышался и произнёс:
— Рассказывай.
— А, что рассказывать- то, Яков Семёнович? Главное я вам сказал. А уж выводы делать вам.
— Как такое может быть вообще? Ты представляешь какие это люди? Соколов и Трегубов? Какие у них связи? Да из их рук само Политбюро питается! И вдруг их, вот так запросто, в камеру бросят? А потом кого на зону, а кого к стенке? Ты часом не заболел?
— Ну когда идёт борьба за власть и не такие дубы падают. Вспомните хотя бы тридцать седьмой год. Тогда как было? Сегодня ты в Политбюро заседаешь, твой портрет на демонстрациях носят, ты верный продолжатель дела Ленина- Сталина. А завтра бац! Враг народа и тебе на Лубянке кости ломают. А потом и стенка.
— Погоди, ты, что хочешь сказать? Что Ильич скоро того? — и Лернер указал пальцем на потолок.
— Я вам всё сказал, что хотел. У вас есть примерно четыре года, нет даже меньше, причём значительно, что бы попытаться уйти в тень. Конечно и в этом случае нет никакой гарантии, что вас не привлекут за старые грехи, но без этого, вам точно светит лет так пятнадцать. С конфискацией. Причём в ближайшем будущем.
Лернер обхвати руками и голову и замолчал. Посидев так несколько минут, он полез в ящик стола, достал оттуда пачку сигарет, закурил и опять погрузился в молчание.
— А зачем ты всё это мне говоришь? — вдруг спросил он меня.
— Зачем? Вот пообщался я к с вами, с вашей супругой, с Надей и показалось мне, что не заслуживаете не вы, не ваша семья того, что произойдёт если вас посадят. Причём надолго. И не факт, что вы вообще с зоны выйдете. А если выйдете, то сами понимаете каким. Я, Яков Семёнович, понимаю, конечно, что вы не без греха. Вот по этому и предупреждаю вас.
Лернер допил коньяк из рюмки и уставился на меня тяжёлым взглядом.
— Ты, что же полагаешь, что вот я — еврей- барыга, который обирает трудящихся и жирует на временных трудностях, набивая свой кошелёк золотом?
— Я думаю, что в нашей стране существует такая вот дурацкая система, которая волей- неволей делает из таких людей как вы — преступников. Нет. Может когда-то эта система и вполне себе оправдана была, а сейчас она уже несколько устарела. И кстати говоря обилия золота я в вашей квартире, что — то не приметил. Хотя и понимаю, что человек вы не бедный. А насчёт еврея- барыги оставим эти слова на вашей совести.
Лернер рассеянно сунул окурок сигареты в свою же рюмку, достал из пачки вторую, закурил, встал со стула и начал расхаживать по комнате, что-то бормоча себе под нос. Походив так некоторое время он обернулся ко мне и сказал:
— А, что ты сидишь, как неродной? Не ешь и не пьешь? Вон Рая, как старалась.
Я налил себе в рюмку коньяк, выпил, и закусил бутербродом с чёрной икрой.
— Ты пойми, Андрей, — обратился ко мне Лернер, — вот всё, что я делал, я делал для них. Для жены и дочки. Рая же три года в гетто провела, чудом выжила. Да после этого, врачи сказали, что у ней детей никогда не будет. Мы же, что ни делали. К каким светилам только не обращались, всё напрасно было! Один ребёнок только родился, да и тот мёртвый. Рая после этого полгода с постели не вставала. А потом Надя родилась. Вымоленный ребёнок. Я,что думаешь не знаю, что у меня жена крещённая и в церковь ходит? Да знаю прекрасно. Не знаю, что там Софья тебе про меня наговорила, только учти, она меня почему-то с самого детства не переносит… А нас Лернеров осталось, раз, два и обчёлся. Всех немец истребил.
А Софья, как воротила от меня нос, так и воротит. Я думаешь не видел как она на меня смотрела тогда? Я вообще удивился, как это она сподобилась пригласить меня. Потом — то понял. Ей нужно, что бы ты всегда у неё под рукой был, если у Миши опять рак вернётся. Вот и понадобился я ей. Что бы смог прописку тебе сделать. А так бы она меня и за порог не пустила.
— Яков Семёнович, да не переживайте вы так. То, что Софья Абрамовна не вполне объективно относится к вам я понял очень быстро. А насчёт того, что она вас не любит. Такое бывает Иногда человек может испытывать совершенно немотивированную неприязнь к другому человеку, даже близкому родственнику. Пытается преодолеть её ничего у него не получается. А потом начинает придумывать оправдания этой неприязни. Вот так и Софья Абрамовна. Вы с ней просто не на одной волне живёте. Что поделать?
— А два года назад, что было? — продолжил Яков Михайлович, — Надя тогда в мальчика из параллельного класса влюбилась. А я испугался, что испортят девку раньше срока, ну и добился, что бы её в другую школу перевели. Подальше от любви этой. Так Софья прибежала ко мне и как только меня не обзывала! И нацист я и расист. Мол специально дочку в другую школу перевёл, чтобы она с русским мальчиком не ходила. Это я то нацист? Да я всю жизнь среди русских живу. Что еврейского во мне осталось- то? Одна фамилия да нос. А жена вообще мэшимэд! И дочка кстати тоже. Так какой я расист?
— А вот это вы зря по моему сделали, Яков Михайлович, надо было дать Наде закрыть гештальт. Первая любовь почти всегда, ничем заканчивается, зато помнится всю жизнь. А вы вмешались и не позволили ей закрыть гештальт. Теперь она всю жизнь будет думать при всяких там личных неудачах, что это у неё потому, что вы ей тогда не позволили развить отношения с этим мальчиком. Она будет считать, что как раз в этих отношениях её и ждало счастье.
— А, что такое закрыть гештальт? — спросил меня Лернер.
— Это из психологии. Говоря простыми словами, завершить некую незавершённую ситуацию, без этого она будет отнимать энергию у человека. Да и псориаз у Нади именно после этого прогрессировать начал?
— Теперь- то я понимаю, что дурак был. Но ты пойми и меня, Андрей, испугался я за неё. А вдруг в подоле принесёт?
— Ну первая любовь у всех была. И как-то благополучно всё заканчивалось. В основном.
Лернер махнул рукой.
— Да общались они всё это время. Тайком, но общались. А вчера Надя с этим мальчиком по телефону разговаривала. Я случайно услышал. Так, что пусть закрывает этот свой гештальт. Я уж мешать не буду. Учёный. Может какой толк из всего этого и выйдет.
Мы ещё выпили и Яков Семёнович махнув рукой на дела, заказал второй графин, повторно предупредив жену, что его нет ни для кого.
— Когда в Мытищи поедешь? — там тебя ждут. Я уж кого надо предупредил, — спросил он меня.
— Как с Надей всё завершу так и поеду.
— Вылечишь её?
— Не знаю. Гарантировать, что не произойдёт рецидива не могу. Но улучшение у неё будет капитальное. Это я обещать могу. В раздельном купальнике на пляж выйти сможет. Она кстати уже спрашивала меня об этом.
Лернер фыркнул.
— Нам мужикам бы их заботы.
— Точно.
— То, что ты мне сказал, о чём предупредил, очень даже к месту, — продолжил Яков Семёнович, — понимаешь, Андрей, меня на службе подсиживать начали. И Трегубов рожу воротить от меня стал. Я всё переживал, переживал, а теперь ты мне как камень с души снял. Уйду к чёрту из Главторга. Пусть даже с понижением, но уйду. Целее буду. На моё место желающие найдутся. Честное слово, устал я от этой работы. От интриг этих. Уйду. А насчёт системы ты всё правильно сказал. Хреновая у нас система. Ты вот, что думаешь я взятки давал и брал с радостным сердцем? Ни хрена подобного! Не дашь, работать не будешь. Это я понял ещё когда директором магазина был. А не возьмёшь тоже работать не будешь. Потому что от той взятки этому дай и тому дай. С самого верха порча идёт. А деньги эти лихие. А мне ещё дед говорил. Лихие деньги, Яша, счастья не принесут. Сколько бы их не было, всё мало будет. Мудрый человек был. На старость у меня есть. И жене с дочкой кое- что останется. Даже если меня посадят. Вот тебе прописку сделаю и уйду!
Возвращался я домой на такси в изрядном подпитии. Такси кстати оплатил Лернер, мне пришлось согласится на такой вариант, иначе он обещал не на шутку обидеться. Как бы то ни было, я предупредил Якова Семёновича о грядущих неприятностях. Мне оставалось проделать тоже самое в отношении отца Александра Меня.