1



Что за безответственность, черт возьми! Кто, черт возьми, так плотно закрывает ящики?!

Я издаю негромкий звук разочарования, от которого дребезжит весь металлический картотечный шкаф, пока я борюсь с единственным ящиком, в который мне нужно засунуть этот отчет. Этот звук — единственный намек на то, что я теряю самообладание. И теряю его, между прочим, перед предметом мебели.

Можно было бы подумать, что, работая в компании, управляемой советом нежити и возглавляемой грозным некромантом, можно было бы ожидать такого рода мелочей. С другой стороны. Я ожидаю, что у моих коллег в Корпорации Зло будут какие-то стандарты в отношении того, как они оформляют документы.

Я отступаю на шаг, стряхивая с рубашки несуществующую пыль, хотя она едва ли вообще помялась. Я делаю глубокий успокоительный вдох.

Урегулирование сложных конфликтов — это обычно моя сильная сторона. Но ведение переговоров с плохо обслуженными стеллажами не моя сфера деятельности.

День у меня, признаться, и так не задался, но это уже начинает откровенно бесить. Нет причин, по которым кто-то должен так плотно закрывать ящики. Это абсурд. Я уже почти готова сделать этикетку и прилепить: Ящик Джениз. НЕ ЛЕЗТЬ. Просто чтобы люди перестали захлопывать его и усложнять работу еще больше.

Я делаю еще один недостаточно успокаивающий вдох, от которого у меня раздуваются ноздри.

Нет. Я не собираюсь это делать.

Я вернусь к своему рабочему месту и напишу электронное письмо с напоминанием о правилах, касающихся ущерба имуществу компании, и разошлю его всем, кто находится на этом этаже, и всем, кто, как я подозреваю, мог пользоваться этим шкафом. А потом я отправлю еще одно письмо, уже всем сотрудникам компании, с напоминанием о том, что ежегодная оценка эффективности уже не за горами, чтобы эти письма пришли рядом и заставили кого-нибудь попотеть.

Я брошу тень тревоги на каждого, кто вообще осмелится подумать о том, чтобы воспользоваться моим ящиком.

Этот план действий, каким бы мелочным он ни был, все же успокаивает меня.

Я сдаюсь и перестаю пытаться его открыть, но напоследок хлопаю по шкафу ладонью, чтобы окончательно сбросить агрессию.

Отдел IT уже просил меня перестать бить по компьютеру, когда тот барахлит, но что касается неодушевленных предметов, я всегда считала ударно-механическое обслуживание самым убедительным способом. В конце концов, я не могу поставить мебель в скрытую копию письма и принудить ее к сотрудничеству.

Все же я быстро оглядываюсь, чтобы убедиться, что никто не заметил эту совершенно непрофессиональную вспышку. Дверь открыта, но я…

— Вам… нужна помощь?

Я резко оборачиваюсь на голос, приводя в порядок свой внешний вид, все мелочи, которые я постоянно возвращаю на место: прическу, рубашку, очки. Обычно я не позволяю никому видеть во мне человека, который теряет самообладание. Когда работаешь в отделе кадров, важно быть немного отстраненной. Если позволять мелочам задевать тебя или принимать проблемы других людей близко к сердцу, у тебя каждый день будут плохие дни.

К счастью для меня, голос принадлежит кому-то незнакомому.

Как и тень высотой почти в десять футов², заслоняющая дверной проем. Толстая черная оправа его очков соперничает за внимание с парой клыков цвета слоновой кости, которые выступают на несколько дюймов из нижней челюсти. Он занимает почти весь проем, плечи шире дверной рамы. Он пригибается, проходя внутрь, чтобы не удариться головой о верх, и завеса темных волос падает ему на лицо.

Войдя полностью, он словно сутулится, стараясь ни на что не наткнуться. Это трудная задача сама по себе, просто из-за того, что он заставляет хранилище казаться намного меньше, чем оно есть на самом деле. Но то, как он при этом смотрит в пол, заставляет меня задуматься, есть ли в его действиях элемент застенчивости.

Я вижу, что правая сторона его головы выбрита наголо, в типичной орочьей манере, обнажая заостренное, разорванное ухо с множеством острых на вид пирсингов.

Мой взгляд прикован к его рубашке, застегнутой до самого горла, к тому, как натягивается ткань на этих бедных маленьких пуговицах, когда он делает вдох. На левой стороне его рубашки нагрудный карман достаточно широкий, чтобы вместить четыре ручки разных цветов и калькулятор.

Он, должно быть, из бухгалтерии или что-то в этом роде.

— Его заклинило, — говорю я, кивая в сторону шкафа. Бросаю взгляд на его руки, которые, по моим прикидкам, примерно с ширину моего бедра. Я знаю, что орки ширококостные, но, полагаю, у них достаточно мускулов, чтобы открыть шкафчик.

— Возможно, из-за вот этой вмятины, — кивает он, обращаясь скорее к моим туфлям, чем ко мне.

Теперь, когда он упоминает об этом, я и правда замечаю небольшую вмятину в нижнем углу.

— Можно?

Я киваю и обхожу его в крошечной комнатке, чтобы дать доступ к угловому шкафу с папками.

Он опускается на колени перед ним, как раз на уровне застрявшего ящика и дергает его.

Ничего.

Сначала я думаю, что все дело в том, что его пальцы просто слишком большие, чтобы нормально ухватиться за маленькую ручку ящика. Однако, когда он тянет во второй раз, весь шкаф выдвигается на пару дюймов из углублений в ковре.

— Нет, тянуть надо как бы вверх, под углом, — говорю я, наклоняясь и хватаясь за то место, которое осталось для меня на ручке.

Не знаю, что на меня нашло, но я просто не могу стоять в стороне и смотреть, как работу делают неправильно.

Я дергаю вверх, под углом раз, другой…

Ящик выскакивает, и мой локоть резко летит назад, врезаясь ему прямо в нос.

Он отшатывается, а я закрываю рот руками, понижая вопль ужаса до жалкого писка.

— О нет, мне так жаль… — начинаю говорить я, и мое лицо заливается краской. От этого унижения по моему телу разливается жар, как чернила по воде.

Я только что заехала ему локтем по лицу. Я что-нибудь сломала? Конечно, у орков кости слишком прочные, чтобы какой-то жалкий человек мог их раскрошить… Так ведь?

— Не волнуйся, это просто случайность, — говорит он, прикрывая нос своей огромной ладонью, будто я способна нанести еще больший урон, чем уже сделала.

— Но твой нос, мне правда очень жаль, — повторяю я, словно это может что-то изменить.

Он машет другой рукой, отметая мои переживания, и небрежно пожимает плечами, как будто удар локтем в лицо — это не повод для беспокойства, и не то, из-за чего нам нужно составлять целый отчет о несчастном случае.

Он убирает руку, и по его лицу начинает стекать темно-зеленая кровь. Немного крови размазано по ладони, и когда он смотрит на нее, его взгляд за стеклами очков темнеет.

— О, черт.

Я задыхаюсь от вида того, что натворила, и в тот же миг, как вдыхаю, все волоски на коже встают дыбом, а щеки заливает румянец.

Мое сердце бешено колотится, а в голове что-то не так. Не то чтобы я собиралась упасть в обморок при виде крови или что-то подобное, скорее, это похоже на приступ лихорадки. Я чувствую ее всем своим нутром.

— Да, эм… именно это я и говорю, это плохо, — отвечаю я.

Я отворачиваюсь и осматриваю комнату в поисках коробки с салфетками, но ощущение продолжает усиливаться. Здесь хранится упаковка бумажных полотенец для офисной кухни. Я разрываю пластик и беспорядочно достаю несколько кусочков.

Когда я поворачиваюсь обратно, ощущение накатывает второй волной. Оно настолько тяжелое, что, кажется, я на несколько секунд вообще забываю дышать. В этой комнате определенно слишком жарко для моего кардигана.

Я смотрю на него: он запрокинул голову, осторожно зажимает переносицу одной рукой, а другую держит под подбородком, чтобы ловить кровь. Капля уже запачкала его рубашку, ткань натягивается на пуговицах еще сильнее, чем раньше.

— При носовом кровотечении нужно наклонить голову вперед, — бормочу я.

Слова звучат не так, как мне хотелось бы: властно, как будто у меня все под контролем, как будто я сохраняю хладнокровие в сложных ситуациях.

— Что-то там про силу тяжести и… о.

У меня подкашиваются колени, когда я пытаюсь подойти ближе и протянуть ему бумажные полотенца. Они выскальзывают у меня из руки и жалко падают ему на колени. У меня даже нет возможности упрекнуть себя за то, что я их уронила, я так подавлена физически, и понятия не имею почему.

Именно тогда я узнаю некоторые ощущения, охватывающие мое тело. Отчаянная, ноющая пустота между ног, пульсирующий от возбуждения клитор, тот факт, что теперь я могу точно сказать, где находятся мои соски в лифчике.

В такой ситуации кровь вообще-то должна приливать только к мозгу. Мне нужно выйти из этой комнаты.

Я разворачиваюсь, запихиваю отчеты в ящик и выбегаю за дверь. Я не понимаю, что на меня нашло, но я едва способна соображать, пока не оказываюсь в уборной рядом с моим офисом, прижимаясь лицом к холодному фарфору раковины. Я открываю кран и с трудом удерживаюсь от того, чтобы не засунуть голову целиком под струю, как женщина из плохо написанного фильма девяностых.

Вместо этого я хотя бы немного внимательнее отношусь к своему макияжу: набираю в ладони холодную воду и обмываю щеки и лоб, стараясь, чтобы не потекла тушь.

Воздух здесь прохладный и легкий. Я делаю глубокие вздохи, как будто только что тонула.

Когда ко мне возвращается хотя бы часть мозга, я выдергиваю из диспенсера с десяток бумажных полотенец и смачиваю их под краном. Отжимаю и прижимаю к шее. Впервые за последние десять минут я могу мыслить как человек с хорошими манерами и внимательный к другим.

Я была ужасно груба с тем орком из бухгалтерии.

— Блядь, — стону я.

Я реально заехала ему локтем по лицу, швырнула в него бумажные полотенца и просто сбежала. И я точно не положила бумаги как следует в тот ящик.

Мне нужно вернуться и извиниться за все это. Он пытался мне помочь, а я, по сути, его избила.

От этой мысли я даже тихо фыркаю. Интересно, подавали ли когда-нибудь жалобу в отдел кадров из-за того, что человек сбил орка с ног.

Мой смех переходит в икоту, а потом в головокружение. Я не понимаю этого. Меня никогда раньше не тошнило от вида крови.

Может, «тошнило» — не совсем правильное слово. В этом ощущении не было ничего однозначно плохого, просто оно было совершенно неуместным.

Даже мысли об этом снова заставляют меня чувствовать жар, а сердце — колотиться. У меня нет столько оплачиваемого отпуска, чтобы разбираться с этим.