10



Ключ к тому, чтобы отношения работали — это выстраивание здоровых границ. По крайней мере, так я слышала. И именно этот совет я даю друзьям, потому что звучит он разумно. То, что я связана с Кхентом парной связью, еще не значит, что я нездорово к нему привязываюсь. Я просто встречаюсь с ним так же, как встречалась бы с любым другим.

Все начинается с того, что я краду одну из его рубашек. На самом деле я не краду, а просто беру ее взаймы.

Когда он остается на ночь, на моей кровати остается не так уж много места на матрасе, поэтому я скатываюсь с него и слишком сильно приземляюсь на пол.

Я подбираю с пола его рубашку на пуговицах и натягиваю ее как халат, закатывая рукава несколько раз, прежде чем отправиться на кухню готовить себе привычные яйца с тостом.

— Одно яйцо или два?

— Я вообще не завтракаю, — пожимает он плечами. Он прислоняется к кухонному шкафу, продевая ремень в шлевки.

— Ты говорил, и я все равно не могу в это поверить, — отвечаю я.

Я не могу представить, что не съедаю хотя бы немного по утрам. Обычно мой желудок заставляет меня вставать с постели. Двух яиц мне едва хватает до обеда, и, глядя на Кхента, я не могу поверить, что ему не нужно хотя бы с дюжину.

— Мой самый страшный порок, — пожимает он плечами, закатывая глаза с улыбкой.

Я выключаю плиту и перекладываю яйца на подготовленные тосты. Поворачиваюсь, чтобы поцеловать Кхента с добрым утром, но, конечно, поцелуй выходит совсем не коротким.

Он опускается на одно колено, чтобы быть со мной на одном уровне, стягивает с меня свою рубашку и просовывает руки в рукава, пока мои пальцы уже зарываются в его волосы.

Когда он заканчивает надевать рубашку, он обнимает меня одной рукой, притягивает к себе и глубоко вздыхает, как будто он самый довольный человек на свете.

Когда он держит меня вот так, я хочу, чтобы он никогда не отпускал. Чтобы весь мир исчез, и осталось только это — по крайней мере, пока мой желудок не начнет бунтовать.

Но тут мой будильник начинает пищать «Тебе пора выходить», заставляя нас отодвигаться друг от друга. Владыка, я же еще даже не одета.

— Может, нам обоим стоит опоздать? — мурлычет он, разглядывая мое тело, уже лишенное одолженной рубашки. На днях я собираюсь убедить его уйти без нее.

— Это опасный вопрос, — отвечаю я, вздрагивая, когда его взгляд скользит по моей коже.

— Мы можем очень, очень сильно опоздать.

Я запрокидываю голову и чувствую, как его клыки скользят по моей коже, пока он оставляет поцелуи на шее и ключицах. Мои руки скользят по его плечам… и начинают застегивать его рубашку.

Мы уже дважды очень, очень, очень сильно опаздывали.

— Ты иди, я догоню, — говорю я ему. — Скорее всего, на парковке, потому что ты потеряешь сознание из-за отсутствия завтрака.

— Пока такого не случалось.

— Пока, — я дергаю его за галстук, и он наклоняется для еще одного прощального поцелуя. Он даже толком не целует меня в ответ, он слишком широко улыбается, этот ботан.

Потом он уходит, чтобы взять у себя дома сменную одежду перед работой, а я остаюсь голая у себя на кухне и мечусь туда-сюда, то собираясь с силами, то уставившись ему вслед на дверь.

Я и правда это имею в виду. Я вижу день, когда наши распорядки наконец идеально сойдутся. И я наконец заставлю его понять, насколько жизненно важен завтрак.

Это стало нашей привычкой за последнюю неделю или около того. Каким-то образом я все еще прихожу на работу в основном вовремя, и Билл заметил, что в последнее время у меня необычайно бодрое настроение.

— Я не хочу влететь в неприятности с отделом кадров, — пишу я Кхенту во время особенно скучного совещания, пряча телефон за стопкой папок на столе. — Или с отделом по работе с монстрами.

Романтические отношения между сотрудниками формально не запрещены, но если учесть бюрократические круги ада, через которые нужно пройти, чтобы компания могла защититься от исков о сексуальных домогательствах, телесных повреждениях, ущербе имуществу и прочем, то их вполне можно считать запретными.

Я сама проводила сотрудников через подобную бумажную волокиту. Объясняла, что означают все эти пункты, юридические формулировки и почему это важно для поддержания профессиональной злодейской рабочей среды.

Я видела, как сотрудники переходили от щенячьей влюбленности к расставанию после того, как заполняли все в трех экземплярах. Честно говоря, проще было бы сразу оформлять брачные контракты для всех.

— Представь, сколько бумажек нам придется заполнить для отдела по работе с монстрами и отдела кадров, — печатаю я, не особо давая ему шанс ответить на первое сообщение. — Особенно после всей бумажной работы из-за инцидента с картотечным шкафом.

Тем более что нам тогда прямо велели держаться друг от друга подальше, чтобы избежать проблем с ответственностью.

Через несколько минут моего постоянного разблокирования телефона, чтобы проверить, не ответил ли он, приходит сообщение:

— Все будет нормально.

И он добавляет смайлик — с заглавной буквой C вместо обычной скобки. C:

Мне нравятся его нонконформистские смайлики. Они кажутся больше и глупее, чем то, что может передать стандартная скобка.

— Все равно, может, будем держать это в секрете хотя бы на работе.

Чуть позже он присылает мне смайлик со строчной буквой. c:

Я прикусываю улыбку. Кто бы мог подумать, что все эти годы в IT-отделе скрывался такой очаровательно-неловкий орк.

Вокруг стола мои коллеги либо клюют носом, уставившись на презентацию в PowerPoint, либо выглядят так, будто ушли в глубокие закоулки своей души. Неудивительно, что на совещаниях ничего не решается и все приходится повторять в служебных письмах с итогами.

Я придаю лицу такое же скучающее выражение. Не хватало еще, чтобы кто-то заметил, как я радуюсь работе.

Это чувство все труднее скрывать. Мой разум то и дело придумывал поводы пересечься с Кхентом в офисе. Следующие дни слились в размытое пятно: мы прятали друг другу записки в документах, делали вид, что не смотрим друг на друга в коридоре, но все равно задевали плечами. В украденные моменты обменивались флиртующими письмами, вовсе не такими скрытными, как нам казалось, о дисководах и загрузке моих данных на его жесткий диск.

Я счастливее, чем когда-либо за долгое время.

На следующий день я останавливаюсь в вестибюле офиса, задерживаясь у стойки администратора. Я притворяюсь, что у меня есть причина стоять здесь, потому что я пока не хочу подниматься к своему столу. Я знаю, я говорила, что хочу сохранить все в тайне на работе, но я хочу еще раз взглянуть на него, прежде чем начну свой день.

Я замечаю Кхента краем глаза и стараюсь не выглядеть слишком воодушевленной перспективой столкнуться с ним в холле. Мы так редко видимся лично в рабочее время, что даже просто пройти мимо него уже легкий выброс адреналина. Что-то в том, что я нахожусь рядом с ним, заставляет юбку, которую я надеваю, казаться намного короче.

Клянусь, я чувствую тепло, исходящее от него, когда он проходит мимо. Я вцепляюсь в стойку и что-то бессмысленно пишу на листе регистрации, который вообще-то предназначен для посетителей. По коже бегут мурашки, и знакомая ноющая тяжесть между ног накрывает так внезапно, что у меня подгибаются колени. Наверное, к лучшему, что мы проводим большую часть рабочего дня на разных этажах.

С тех пор как наши отношения начались и я вижусь с Кхентом после работы, а по ночам он вытрахивает из меня душу, Кровавая лихорадка почти сошла на нет. Днем я ее почти не замечаю, если только не натыкаюсь на него, и тогда она снова вспыхивает. Я бы предположила, что дело в том, что каждую ночь меня накачивают орочьей спермой, что тоже успокаивает бушующую лихорадку. Но я не ученый.

А может, все дело в том масле, которое я купила в том магазине альтернативной медицины. Я поставила у себя на столе маленькую грелку для кружек, на которую каждые несколько часов капаю немного масла. Так и хочется просто нанести немного на запястья и потереть их друг о друга, как будто это духи, и просто вдыхать это тепло, исходящее от меня весь день. Останавливает меня только воспоминание о покупке этого флакончика и о том, как девушка за прилавком сказала, что многие используют его как лубрикант. А после дополнительного «исследования» выяснилось, что применять его в качестве смазки во время брачного ритуала это довольно распространенная практика.

Но на общем собрании компании все, что я могла делать, это сидеть и изнывать от желания через весь зал, сжимая кресло и надеясь, что не сорвусь и не перебегу через стол, чтобы взобраться на него, как на дерево. Эта мысль приходила мне в голову не раз и во многих случаях казалась отличной идеей.

Я замираю и рисую кружки в углу страницы, будто пытаюсь расписать ручку, пока Кхент идет к лифтам и нажимает кнопку. Я дышу медленно и осторожно, слушая, как лифт подъезжает, двери с гулом разъезжаются, и он заходит внутрь. Кабина поскрипывает под его весом.

Но я не слышу, как двери закрываются, и оборачиваюсь.

Он держит дверь лифта открытой, и когда наши взгляды встречаются, он приподнимает брови.

Оказаться с Кхентом в одном лифте. От одной этой мысли по коже разливается жар, и тело двигается раньше, чем мозг успевает все осмыслить.

Двери лифта закрываются за моей спиной, и я уже цепляюсь пальцами за его ремень, глядя на него снизу вверх. Он отводит взгляд, сдерживая улыбку.

Даже с зеркальными стенами лифта я ощущаю, как здесь тесно. Когда я разворачиваюсь, чтобы нажать кнопку своего этажа, моя задница задевает его. Я вытягиваюсь и делаю это снова, просто чтобы он понял, что это было совершенно намеренно.

Механизм лифта начинает гудеть, пол дергается, и я позволяю этому толчку откинуть себя назад, к нему. Запрокидываю голову, упираясь затылком где-то в нижнюю часть его груди, и смотрю на него из-под ресниц. Я успеваю заметить румянец на его щеках, прежде чем он поднимает руку и проводит пальцами по линии моей челюсти. Другая его ладонь скользит по моему бедру, сминая ткань юбки и задирая ее выше. Я сильнее прижимаюсь к нему, начиная тереться.

— Я так понимаю, нам нужно пойти в твой офис и заполнить кое-какие бумаги? — бормочет он так низко, что этот голос отзывается у меня прямо в клиторе.

— К черту бумажную волокиту, — выдыхаю я, собирая юбку-карандаш в кулаки и задирая ее так, чтобы это стало уже не просто поддразниванием. Его рука крепко обхватывает мое бедро, давая мне опору, о которую я отчаянно трусь.

Сердце готово выскочить из груди, когда он наклоняется и нажимает кнопку аварийной остановки, и лифт зависает между этажами.

От резкого толчка меня бросает вперед, я упираюсь в зеркальную стену, и ее холодная поверхность резко контрастирует с моей кожей. Кхент проводит толстым пальцем по моей киске, пока она не становится достаточно мокрой, чтобы он мог ввести его в меня.

У меня все еще немного болит после наших вчерашних развлечений у меня дома, но в каком-то смысле это только усиливает ощущения. Я пробую двигать бедрами, пока его палец скользит внутрь и наружу, и с дыханием срывается тихий стон.

У нас не так много времени, прежде чем кто-нибудь заметит, что лифт не работает, но мысль о том, что мы можем наблюдать за собой в зеркальных стенах, делает меня еще более мокрой с каждой секундой.

Я поворачиваюсь, расстегивая блузку. Его член натягивается на брюки, которые, как я полагаю, должны обладать фантастической прочностью, чтобы вместить его.

— Мне нужно, чтобы ты был во мне. Сейчас. Прямо сейчас, — выдыхаю я, и это сочетание слов становится привычкой, почти ритуалом между нами.

Он смотрит на меня тем же взглядом, что и последние несколько ночей. Приподнимает бровь, улыбка прячется за клыком. Он считает себя чертовски милым, поэтому клянусь, я его укушу, если он снова попросит меня «вежливо попросить».

Он загребает меня в объятия, удерживает за подбородок, по очереди целуя в лоб, нос и губы. Он хочет посмотреть, как долго сможет меня дразнить, прежде чем я начну буквально умолять о его члене. Я издаю еще один нетерпеливый звук и, глядя на него, начинаю расстегивать его ремень и молнию сама, к чертовой матери.

Он закатывает глаза и опускается передо мной на одно колено. Так действительно проще, даже если мне приходится вставать на цыпочки, чтобы начать.

Он приподнимает и удерживает меня рукой за бедро с такой привычной уверенностью, что я почти краснею. Я воздерживаюсь от комментариев о том, что могла бы и сама справиться. Я наблюдаю за своим отражением, когда он опускает меня на головку своего члена. Мои руки сжимают его рубашку, и мы начинаем двигаться вместе, и с каждым толчком я принимаю его все глубже. Я не говорю, что нам стоит снимать порно с нашим участием, но меня удивляет, что я никогда раньше не видела порно с людьми и орками.

Он отодвигает мой бюстгальтер и наклоняется, чтобы провести языком по соску, посасывая, облизывая, целуя каждый, уделяя внимание им по очереди. Пока его язык ласкал мою грудь, удовольствие, которое он доставлял, только усиливало боль и потребность в моей киске. Меня цепляет то, как хорошо он знает, что мне нравится, что немного дополнительной стимуляции, пока он вбивается в меня, достаточно, чтобы довести меня до края.

Где-то между ощущением и зрелищем того, как он вколачивается в меня, я достигаю пика.

— Блядь, Кхент, я… — я даже не успеваю подобрать слова, прежде чем срываюсь на крик, задыхаясь.

Если Кровавая лихорадка чему-то меня и научила, так это тому, что его оргазм быстро следует за моим. Я чувствую, как его разрядка разливается во мне, горячая и влажная. Я не могу сейчас думать о том, как мы будем разбираться с последствиями, я лишь переживаю остаточные волны оргазма и стараюсь не оторвать пуговицы от его рубашки.

Мы замедляем наши движения, пока не остается только наше дыхание, расслабленно прижимаемся друг к другу, наши лбы соприкасаются, он смотрит на меня, а я даже не могу встретиться с ним взглядом из-за своего румянца. Это слишком интимно даже после всего, что между нами было. Слишком много — знать, что он смотрит на меня так, будто я — нечто удивительное, и видеть эту мягкую улыбку на его лице. Я не могу точно объяснить это чувство, но оно заставляет меня хотеть убрать себя из уравнения. Словно солнечный свет, такой яркий, что мне нужно прикрыть от него глаза. Тепло, от которого ты можешь либо растаять, либо сгореть.

Я первой отстраняюсь, провожу руками по волосам, стряхивая с себя сладкое послевкусие оргазма.

Мои волосы в полном беспорядке, а грудь ощущается так, будто ее как следует перетряхнули в бюстгальтере.

Я одергиваю юбку, задранную на бедрах, несмотря на то что чувствую, как сперма начинает липнуть между моими бедрами. Когда мы более-менее приводим себя в порядок, он снова нажимает кнопку, и лифт трогается. Мгновение спустя двери открываются на этаже IT-отдела.

— Вот здесь я выхожу, — говорит он, заправляя рубашку, с этой своей нахальной улыбкой.

Я прислоняюсь к стене лифта и фыркаю.

— Ага, еще как «выходишь».

Он краснеет, проводя рукой по взъерошенным волосам.

— Я не это имел в виду…

— Ага, именно это. Увидимся позже, ботаник, — отвечаю я, морща нос.

Он машет мне на прощание, и от этого маленького жеста у меня подкашиваются колени. Двери с грохотом закрываются, и я остаюсь одна, улыбаясь как идиотка.

Я никогда не думала, что вообще возможно быть настолько счастливой.

Лифт снова начинает подниматься, и я отталкиваюсь от стены. Ноги понемногу возвращают устойчивость, но я точно рухну в кресло, как только доберусь до своего кабинета.

Я поворачиваюсь к зеркальным стенам. Они уже не запотевшие от нашего тяжелого дыхания в тесном пространстве, и начинаю поправлять одежду и прическу, как бы безнадежно я ни выглядела. Даже если я никого не встречу за те двадцать футов от лифта до своей двери, все равно выгляжу так, будто бегала целый час. Не говоря уже о сперме, которая все еще остается у меня между бедер.

Я приглаживаю волосы, когда замечаю кое-что, и у меня кровь стынет в жилах. Маленький красный огонек отражается в черной линзе, спрятанной в углу на потолке. Быть настолько счастливой никогда не было безопасно.