ГЛАВА 38

Мидас узнал, что значит держаться подальше от собственных детей.

Он рассчитывал свои движения так, чтобы проходить по пещере, когда близнецы спали. Он ждал, пока мальчики окажутся далеко вне поля зрения, прежде чем сменить облик, осторожный, чтобы не напугать их болезненными звуками, которые это сопровождали. Это проявлялось в том, как он понижал голос, когда говорил с Элоуэн, даже когда боль в груди грозила расколоть его изнутри.

С дальнего края пещеры, наполовину скрытый за каменной колонной, он наблюдал за сыновьями так, как смотрят на свежую рану, которая отказывается заживать.

Кален расхаживал чаще, чем прежде. Его движения стали резкими, беспокойными, будто он больше не понимал, что значит существовать в собственном теле. Когда раздражение ударяло, оно ударяло быстро. Теперь его рычание звучало чаще, чем смех, поднималось из груди без предупреждения, дым пушился у губ ещё до того, как он сам понимал, что злится.

Аурик, напротив, притих. Он наблюдал за всем. Оценивал. Когда Кален срывался, Аурик двигался первым, всегда вставая между братом и миром, который оставил на нём шрамы.

И оба они вместе, казалось, всегда бросали на Мидаса неуверенный взгляд, который каждый раз ломал его пополам, когда он ловил их за этим.

Они также, похоже, оба быстрее входили в свои драконьи облики, если такое вообще было возможно. Ответ на травму, желание расти, чтобы лучше защищать себя и друг друга.

Элоуэн замечала, как их тела неестественно нагреваются во сне, из-за чего сама она почти каждую ночь просыпалась в неприятном поту. Ещё было слабое сияние, которое иногда пульсировало у них в горлах, когда они расстраивались. Их глаза начали становиться более драконьими, а круглые зрачки сужались в вертикальные острые линии, когда они боролись друг с другом.

Мидас чувствовал, как шевелится их драконья кровь, как древние инстинкты всплывают слишком рано. Страх свернулся в злость, а боль заострилась в обвинение.

По ночам, когда в пещере становилось тихо и мальчики спали, переплетясь вокруг Элоуэн, Мидас лежал без сна у входа в логово, крылья плотно сложены, хвост обвит вокруг собственного тела, словно оковы.

Он помнил, как был таким же юным, как они, когда те же чувства терзали его сердце после падения драконов, превращаясь в огонь без наставления и понимания. Было время, когда он был в их возрасте и огонь в его горле ещё не познал жестокость, страдание и выживание.

Рядом не было никого, кто научил бы его, что делать с яростью. Никто не сказал ему, как её контролировать.

Мидас хотел быть лучше для своих сыновей. Хотел быть таким отцом, который сможет вести их с огнём, вместо того чтобы позволить ему служить лишь средством защиты, как случилось с ним.

Но теперь Кален и Аурик так боялись боли, что всё их представление о мире изменилось из-за одного случая, когда Мидас их подвёл.

Теперь его собственные дети смотрели на драконов сквозь ту же призму, через которую мир смотрел всегда: как на чудовищ, которых накажут за само существование.

И если мир забрал рог его сына, их невинность, их чувство безопасности, значит, несомненно, это была его вина за то, что он вообще привёл их в этот мир.

Однажды вечером, когда Элоуэн увела мальчиков глубже в пещеру, туда, где стояла купель, чтобы вымыть им руки и ноги в свежей воде, Мидас остался в главном зале. Он опустил массивное тело на каменный пол и склонил голову, прижавшись лбом к холодному камню, вдыхая запах своих величайших сокровищ: своей семьи.

Драконья сокровищница должна была быть местом гордости и свидетельством его выживания. Но в окружении золота, драгоценностей и артефактов, украденных у мира, который его ненавидел, Мидас чувствовал лишь пустоту без них.

Без них ничто не имело значения.

Он медленно, дрожа, выдохнул, и что-то горячее скользнуло по переносице его морды и плеснулось на камень.

Позже, когда мальчики вернулись, Элоуэн мягкими словами и уверенными руками провела их мимо него. Мидас смотрел, как они уходят, сопротивляясь инстинкту протянуться, притянуть их ближе хвостом и пообещать безопасность.

Но обещания ничего не значили, если страх оставался.

В ту ночь Элоуэн присоединилась к нему у входа в пещеру, когда мальчики спали, а звёзды стояли высоко.

Она села рядом с его огромной головой и прижалась лбом к его чешуе. Он слегка повернул голову, осторожно, чтобы не потревожить её, и положил морду ей на колени. Она держала его так, словно он был маленьким, как мальчики, а он льнул к её прикосновению, будто только оно и удерживало его в живых.

Девушка чувствовала горе в каждом его вдохе, но всё равно держала его.

— Мама? — внезапно спросил Кален однажды утром, пока мальчики помогали Элоуэн расчёсывать волосы. — Почему мы не можем подняться в небо с папой?

Аурик оживился при этих словах, в нём вспыхнуло то же любопытство.

Сердце Элоуэн сжалось. Она поцеловала волосы Калена, затем лоб Аурика, позволяя их теплу успокоить поднимающуюся боль в груди. Она могла солгать, и их нежные сердца приняли бы это, но скрывать это от них казалось неправильным, особенно когда ложь могла стоить им жизни.

Сначала она дала им самый простой ответ:

— Ну, думаю, ваш папа всё ещё считает, что ваши крылья слишком малы для полёта, — она вздохнула, решая сказать им и настоящую причину. — И потому что мир снаружи не добр к тем, кто отличается.

Аурик нахмурился.

— Но мы же просто семья, да? Я думал, это хорошо.

— Это хорошо, — прошептала она, гладя его по спине. — И вы идеальны, как и наша семья. Но не все видят так, как видим мы с вашим папой. Некоторые люди… боятся того, чего не понимают.

— Ты боишься нас? — спросил Кален маленьким голосом.

— О, никогда, — выдохнула она. — Я люблю вас сильнее, чем луна любит небо. Но другие люди вас не знают. Они увидели бы только вашу силу. Ваши когти. Ваши крылья. Они бы испугались.

Мальчики сидели в тишине, широко раскрыв золотые глаза.

— Ваш папа боится за вас, — мягко добавила девушка. — Он помнит, каково это — быть добычей. Тот день, когда люди напали на нас у озера, сломал вашего отца. Он винит себя за то, что случилось. Он никогда не простил бы себе, если бы с вами снова что-то случилось. Он и раньше не хотел, чтобы вы были рядом с людьми, а теперь тем более не хочет рисковать.

— Но ты человек, — растерянно сказал Аурик.

Она кивнула.

— Да, я человек, — мягко сказала она. — Но другие люди тоже не были ко мне добры. Они причинили мне боль, потому что я попыталась помочь вашему отцу, когда они пытались навредить ему.

Она приспустила ворот платья, открывая спину до лопаток, и повернулась, чтобы показать им. Она позволила им увидеть старые шрамы вперемешку с новыми, бледные и розовые на её коже.

Аурик и Кален ахнули вместе, и Кален спросил:

— Они сделали это… потому что ты помогла папе?

— Да, — сказала она, горло сжалось. — Потому что я проявила доброту. Потому что попыталась защитить того, кого они боялись. Это был последний раз, когда я видела людей, среди которых выросла. Я не видела ни одного человека, пока они не напали на нас у озера, и с тех пор больше их не видела.

Мальчики какое-то мгновение сидели совсем тихо. Затем молча придвинулись ближе. Кален первым наклонился вперёд и нежно ткнулся носом в её плечо у края одного шрама. Аурик последовал за ним, мурлыча у её спины с низкой, утешающей трелью в горле. Они делали это точно так же, как их отец много раз делал прежде.

У Элоуэн перехватило дыхание в груди.

— В вас так много от него, — прошептала она, улыбаясь сквозь жжение в глазах. — Но вы и мои тоже. И я никогда не стану вам лгать. Вы оба драконы и люди, и однажды мир научится это понимать, — она повернулась к ним обратно и собрала их в объятия. — А до тех пор, — сказала она, — вы должны держаться рядом, чтобы мы могли защищать друг друга.

Они торжественно кивнули, прижавшись лбами к её лбу.

Мидас наблюдал из теней за очагом, смотрел, как мальчики утешают женщину, которая когда-то утешила его.

А позже той ночью, пока Мидас смотрел на звёзды у входа в пещеру, он услышал тихий топот маленьких ног, приближающихся к нему.

Он медленно повернулся, словно боялся, что ему почудился этот звук. Но его взгляд тут же упал на Калена, который смущённо стоял рядом с ним.

— Папа? — сказал он. Мидас фыркнул, предлагая ему продолжать. — Тебе холодно?

Мидас моргнул, но слегка покачал огромной головой. Повисла долгая пауза, прежде чем Кален заговорил снова:

— Хочешь вернуться в гнездо?

Мидас слегка напрягся, потому что это был дар куда больший, чем его сын понимал. Он ответил рокотом драконов:

— Только если ты хочешь, чтобы я был там.

Кален кивнул, затем протянул маленькие пальцы, обхватил коготь Мидаса и потянул, призывая его следовать, и Мидас позволил вести себя.

Когда они добрались до груды одеял и шкур, Мидас снова осторожно свернулся вокруг семьи. Элоуэн лежала между мальчиками, и каждый из них во сне тянулся к нему: один сжимал его хвост, другой свернулся у изгиба его руки.

Мидас знал, что ещё долго будет носить шрам от отвержения, даже когда их юные сердца пойдут дальше, но хотя бы этой ночью боль наконец ослабла.