Нельзя построить новый дом,

пока не перестанешь оплакивать пепелище старого.

Лена

После судебного заседания, где судья вынесла оправдательный приговор, Олег везет меня в самый дорогой ресторан города. Здесь хрустальный звон бокалов сливается с тихой музыкой рояля, а на столиках такие белые скатерти, что режет глаза.

Я сижу напротив, кутаясь в его пиджак, и все еще не могу поверить. Не могу выдохнуть тот ледяной ужас, который жил во мне месяцами…

Резников смотрит на меня пронзительными глазами цвета грозового неба, и в них плещется такая нежность, что перехватывает дыхание.

Олег берет мою руку, и я не отдергиваю ее. Ладонь адвоката горячая, сильная, надежная. Она мой якорь в этом бушующем мире.

— Лен, — бархатным, обволакивающим голосом обращается ко мне. — Все закончилось.

Только киваю как болванчик, не в силах вымолвить ни слова. И тогда он достает из кармана маленькую бархатную коробочку. Сердце в груди делает кульбит и падает куда-то в пятки.

— Я знаю, что сейчас не лучшее время, — открывает крышку Резников. Внутри на черном шелке горит холодным огнем золотое кольцо с небольшим бриллиантом. — Но я не хочу ждать. Выходи за меня, Лена.

Воздух заканчивается в легких. Смотрю то на кольцо, то в серьезные, ждущие глаза своего мужчины и не знаю, что ответить.

— Олег… я же еще замужем… — растерянно и жалко лепечу.

— Лен, да можно считать, что ты уже разведена, — мягко усмехается. — Осталась одна формальность: штамп в паспорте поставить. Это вопрос пары недель, я ускорю процесс.

— Думаешь, Руслан согласится?

— А куда он денется? — не сомневается защитник. И я вижу в глазах непоколебимую уверенность хищника, который знает, что добыча никуда не уйдет.

Киваю, чувствуя, как щеки заливает румянец. И соглашаюсь.

Соглашаюсь выйти за Резникова замуж, потому что… потому что он самый близкий. Самый надежный. Потому что он вытащил меня из настоящего ада.

Но прошу не торопиться.

Моя душа — выжженная пустыня. На ней не могут сейчас расцвести ни любовь, ни страсть.

У меня нет сил…

Ни на что.

Я как высушенное засухой дерево: скриплю и качаюсь от любого порыва ветра, рискуя сломаться окончательно.

Мое тело превратилось в моего врага. У меня постоянно что-то болит. Тупая, ноющая боль в шее, которая стреляет в виски. Тяжесть в груди, будто на ней лежит гранитная плита. Спазмы кишечника, диафрагмы…

Я научилась жить с этим состоянием.

Утром встаю с кровати, как Железный Дровосек, которого забыли смазать маслом. Каждый сустав скрипит, каждый мускул протестует.

Потихоньку разминаю шею, делаю растяжку, чтобы хоть чуть-чуть растянуть спазмированные мышцы. Дыхательные упражнения, чтобы снять спазм диафрагмы и вдохнуть полной грудью.

Если голова раскалывается — пью горячий чай с малиной, намазываю шею и виски вьетнамской «Звездочкой» или какой-то согревающей мазью, которую Олег привез из-за границы.

Становится легче. На время…

Я смертельно устаю от этой борьбы за здоровье. Вижу, как Олег смотрит на меня с безграничной жалостью, и ненавижу себя за это.

Он даже в Москву меня свозил к какому-то светиле психотерапии, который работает с хроническими болями на нервной почве. Тот выписал сильнодействующие препараты. Мы приехали домой, я выпила одну таблетку… и чуть не отдала концы.

Меня рвало, трясло, сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Ехать второй раз я наотрез отказалась.

Вопрос с квартирой становится еще одним полем боя. Но на этот раз — между мной и Олегом. После развода я хотела продать ее и поделить деньги пополам с Верещагиным. Но Резников встал в позу.

— Лена, я, конечно, со временем куплю Аленке отдельное жилье, но с какого перепугу ты должна отдавать ПОЛОВИНУ Верещагину? — он смотрит на меня как на неразумного ребенка. — Вас в семье было трое. Поэтому стоимость квартиры делится на три части. И стоимость машины, которую он забрал и на которой сейчас возит свою пассию, — тоже.

Обижаюсь на него. Злюсь.

Мне кажется, он просто жадный.

Вечером тихо реву в подушку, отвернувшись к стене, и не разговариваю с ним.

Чувство вины — это ржавчина, которая грызет меня изнутри. Мне кажется: если я отдам эти деньги, то сразу поправлюсь. Пройдут все болячки. Будто оплачу свой долг перед теми, кто пострадал...

Резников считает это глупостью. Слабостью.

Он садится на край кровати, заставляет меня повернуться к нему и говорит жестко, глядя прямо в глаза:

— Ты ничего ему не должна, Лена. Он разрушил вашу семью. Он привел любовницу в твой дом. Все, что случилось потом, — это последствия его поступков. Хватит себя винить.

В конечном итоге, сдаюсь. Соглашаюсь на раздел имущества по его схеме.

Олег — профи в бракоразводных процессах с дележкой. Составляет бумаги так, что у Руслана не остается выбора. Бывший муж получает только машину. Ее рыночная стоимость как раз примерно равна одной трети от стоимости нашей квартиры. Квартира остается нам с дочкой.

Проходит почти год. Год моей новой, тихой, болезненной жизни. Руслан, скрипя зубами, вступает в наследство после смерти отца, продает родительскую квартиру и уезжает из города.

И в тот день, когда я узнаю об этом, мне сразу становится легче дышать. Словно с груди сняли ту самую гранитную плиту.

Но Верещагин оставляет после себя последнюю отравленную стрелу: с Аленкой он больше не общается. Ни звонков, ни сообщений.

Он, видите ли, обиделся на дочь за то, что она теперь живет в доме «дяди Олега» и называет его по имени.

Мне горько до слез. Аленка по нему скучает. Вечерами иногда застаю ее с фотографией в руках. Она смотрит на улыбающегося папу и тихонько гладит глянцевую поверхность маленьким пальчиком.

И я понимаю, что, даже уехав, бывший муж нашел способ продолжать делать мне больно.

Через нашего ребенка…