--- ~ Александр ~ —-

Вернувшись домой, я долго сидел в тишине, уставившись в одну точку. От меня всё ещё пахло Тессой — её аромат вишни пропитал мой пиджак, рубашку, даже кожу. Не хотел с ним расставаться.

Но усталость взяла своё — веки тяжелели, и я начал клевать носом прямо в кресле. А ведь мне, при нынешнем состоянии, сон сидя противопоказан.

Вдалеке послышались шаги Арчибальда.

— Добрый вечер, сэр. Вам что-нибудь принести?

— Добрый, Арчи. Нет. Набери мне лучше ванну. И бокал виски со льдом. — Конечно, сэр.

Он кивнул и удалился.

Я направился в спальню, стянул с себя одежду. Через минуту в дверях снова появился Арчи.

— Всё готово, сэр. Могу помочь вам сесть в ванну?

— Не нужно, Арчи. Дальше я сам. Иди отдыхай. — Доброй ночи, сэр.

Я лишь коротко кивнул. Ванна у меня оборудована поручнями — всё приспособлено под человека, который не может ходить.

Иногда это злит. Иногда — просто факт, с которым живёшь.

Погружаюсь в воду, закрываю глаза.

Тепло расслабляется. А мысли снова уносят к Тессе.

Рядом с ней я забываю, что сломлен. С ней дышу, будто снова могу стоять.

Тишина постепенно перетекает в странную вязкость сна.

Я будто стою — да, стою! — на ногах. Огромный зал, шум, голоса, смех. В центре — Тесса. Маленькая, беззащитная. Она обнимает себя, словно хочет спрятаться от всех. Люди вокруг кричат, осуждают. Их лица — искажённые, злые.

Я хочу закричать, защитить её, но слова застревают где-то в горле. Грудь будто сдавило.

Пытаюсь сделать шаг — и чувствую, как ноги вязнут в чёрной, густой грязи.

— Тесса! — вырывается у меня, но даже мой голос тонет в гуле толпы.

Она плачет. Люди хватают её за руки, кто-то толкает, и Тесса вскрикивает.

Я рвусь к ней, изо всех сил, но чем сильнее стараюсь — тем глубже увязаю.

— Прошу! Остановитесь! Не трогайте её!

И вдруг — вспышка ярости. Настолько мощная, что я сам не узнаю свой голос.

— УБЕРИ ОТ НЕЁ РУКИ!

Но никто не слышит.

Из толпы появляется чья-то рука — чужая, мерзкая — и тащит Тессу в тёмный туман. Люди вокруг растворяются, звук глохнет. Я остаюсь один, стою по колено в грязи. Тьма сгущается. И вот уже не вижу ни пола, ни своих рук. Дышать становится нечем.

Паника. Воздух словно выкачали из комнаты. Я бьюсь, машу руками — ищу хоть что-то.

Щелчок.

Я открываю глаза.

Холод. Мокро. Я под водой.

Инстинктивно хватаюсь за поручень, резко выныриваю, жадно вдыхаю воздух.

Проклятие срывается с губ, а сердце колотится так, будто вырвется из груди.

Сон.

Только сон. Но почему, чёрт побери, он казался таким реальным?..

Я долго сижу, тяжело дыша, чувствуя, как вода всё ещё плещется вокруг меня.

Капли медленно стекают по коже, будто смывают остатки кошмара, но внутри — ничего не смывается. Всё наоборот: тревога только растёт.

Вынырнул я вовремя. Ещё немного — и, может быть, уже не поднялся бы.

Вот так — сгореть не от войны, не от пуль, а утонуть в собственной ванне. Ирония, достойная газетных заголовков.

Провожу рукой по лицу, отбрасывая мокрые волосы назад. Сердце всё ещё колотится, будто я бежал километр без передышки.

Но перед глазами — всё та же картина. Тесса. Её глаза, полные страха. Крик, который застрял у меня в груди. И эта чёртова рука, тащившая её в тьму.

Я не верю в сны. Не верю в знаки. Но этот сон…

Он оставил след. Не просто пугающий — болезненный, будто меня кто-то ударил изнутри.

Я сжимаю кулаки.

Не позволю никому к ней даже приблизиться. Неважно кто.

Выбираюсь из воды, опираясь на поручни. Мышцы сводит, но я злюсь на своё тело — пусть дрожит, пусть болит, но я не дам ему управлять мной.

Пока я дышу — я жив. И я мужчина, чёрт возьми, а не развалина.

Накидываю полотенце, медленно прокатываюсь к зеркалу.

Смотрю на своё отражение — глаза красные, мокрые волосы прилипли к вискам. Но в этих глазах есть то, чего я давно не видел — решимость.

Тесса.

Эта женщина перевернула всё во мне. Она — не просто желание. Она — воздух. И если кто-то посмеет причинить ей боль, я сотру всё к чертям, но не позволю этому случиться.

Беру стакан, с виски. Глоток. Второй.

Жгучая жидкость опускается вниз, но не греет. Не успокаивает. Наоборот — поднимает волны внутри.

Тишина.

Я смотрю в окно на город, который никогда не спит. Где-то там она, возможно, тоже не спит. И я не знаю почему, но чувствую: впереди что-то надвигается. Что-то, что изменит всё.

Я прикусываю губу и шепчу самому себе:

— Не отпущу тебя, Тесса. Ни за что.

Я никогда не думал, что ночь может быть такой длинной.

Каждая минута тянулась, как вечность. Я ворочался, засыпал — и тут же просыпался, словно боялся, что стоит закрыть глаза, и этот чёртов сон вернётся, чтобы забрать у меня Тессу.

Страх потерять её становился чем-то живым. Он поселился где-то под рёбрами и шептал, что нельзя терять времени.

Она должна быть рядом. Под моей защитой. Под моей рукой. Там, где я смогу чувствовать её дыхание и знать, что с ней всё хорошо.

К рассвету я уже сдался — сна не было и быть не могло.

Я сидел у окна, глядя, как за стеклом медленно разгорается утро, и думал, что, возможно, впервые за долгое время я по-настоящему жив. Потому что есть ради кого.

Взял телефон и набрал маму.

Она, конечно, не ожидала услышать меня в такую рань. — Александр? Что-то случилось? — в её голосе проскользнула тревога. — Всё в порядке, мама. Просто начни подготовку к помолвке, — произнёс я ровно, почти спокойно. — По приезду — знакомство с родителями Тессы, ужин, всё как положено. Подарки для всех членов семьи, я в этом доверяю тебе. На том конце провода воцарилась тишина.

— К чему такая спешка? Ты уверен? — наконец произнесла она.

— Абсолютно мама.

Мама выдохнула, и я почти видел, как на её лице появляется знакомая улыбка — лёгкая, но с тенью волнения.

— Хорошо, Александр. Я всё устрою.

Она любит порядок, эти организационные хлопоты для неё — не бремя, а способ держать мир в гармонии.

Я знаю: всё будет сделано идеально.

Пока говорил с ней, уже мысленно прокручивал в голове план.

Джету дан приказ быть готовым к вылету. Всё, что оставалось — забрать мою Вишенку.

Она, наверное, ещё спит, укрывшись одеялом, с растрёпанными волосами, с этим её упрямым выражением лица даже во сне.

Я усмехнулся. В голове всё было просто: она — рядом, три дня покоя, три дня, где мир сузится до нас двоих.

Часы показывали семь утра, когда я выехал.

Улицы ещё дремали — редкие машины, свежий утренний воздух, запах кофе из ближайших пекарен. Я опустил стекло, позволив ветру коснуться лица. Сегодня всё должно было быть иначе. Без колебаний, без "потом".

Когда машина свернула на её улицу, сердце будто сбилось с привычного ритма.

Смешно, конечно. Я привык держать под контролем миллионы долларов, людей, сделки, — но стоило подумать о ней, и весь мой хладнокровный порядок рушился.

Дом Тессы стоял тихо, как будто укутанный в утренний туман.

Я видел, как она вышла — с чемоданом, в лёгком пальто, волосы ещё чуть влажные после душа. Никакого показного лоска — просто она. И от этого выглядела чертовски прекрасно.

Дэвид поспешил выйти и открыть ей дверь.

Тесса подняла глаза, и я уловил в них тот самый блеск — смесь удивления, настороженности и чего-то ещё... тепла, которое она не умела скрывать.

— Доброе утро, мисс Чон, — сказал я, чуть сдержанно, но внутри уже разгорался огонь.

— Мистер Уинтерс, — ответила она с лёгкой усмешкой, отдавая чемодан Дэвиду, — Вы рано сегодня.

— Не люблю опаздывать, — я провёл взглядом по её лицу, по шее, и поймал себя на мысли, что хочу прикоснуться. Но сдержался. — Особенно если речь идёт о важной встрече.

Она опустила глаза, скрывая улыбку, и села в машину.

Дверь мягко закрылась — и снова то ощущение, будто весь мир за пределами салона перестал существовать.

— Как спалось? — спросил я, хотя прекрасно знал, что сам почти не сомкнул глаз.

— Немного беспокойно, — призналась она. — Но утро, кажется, будет интересным.

Я усмехнулся.

— Ещё бы. Мы же летим в Нью-Йорк.

Она посмотрела на меня краем глаза, и на её губах мелькнула тень улыбки.

— А я думала, что вы не из тех, кто лично сопровождает своих сотрудников.

— Верно, — ответил я тихо. — Но ты — не просто сотрудник.

Между нами снова возникло то самое напряжение — тягучее, почти ощутимое.

Она отвернулась к окну, но я видел, как по её шее пробежала лёгкая дрожь. А мне снова стало тесно в собственном теле.

В машине повисла тишина, но не пустая — она была наполнена её дыханием, ароматом её духов, мыслями, которые оба боялись произнести.

Я чуть подался вперёд, глядя на дорогу, но на самом деле думал лишь об одном:

эта женщина — мой предел и моя слабость. И как бы я ни старался, мне не уйти от того, что хочу, чтобы она принадлежала мне полностью.

-- ~Александр ~ —

Мы садимся в джет, и как только люк за нами закрывается, мир будто стихает. Снаружи — шум, ветер, аэропорт, а здесь — пространство, созданное будто только для нас. Самолёт затаил дыхание, гул турбин плавно уходит вглубь, оставляя нас в коконе тишины и уюта.

Всё здесь — как ода комфорту и вкусу: диваны цвета крем-брюле, бар из тёмного дерева, стеклянные полки, на которых отражается мягкий свет. Кресла, что будто созданы для греховных мыслей — обнимают тело лучше любой женщины. В воздухе пахнет мягким, едва уловимым запахом ванили и кожи, и до боли знакомым — ароматом её духов.

Я заранее всё устроил, чтобы Тесса сидела напротив меня. Мне важно было видеть её. Смотреть, как она двигается, как еле заметно прикусывает губу, когда думает. Я готов смотреть, изучать, читать каждое её движение, каждую тень на лице. Она — как редкое вино, которое нельзя пить торопясь.

Все мои распоряжения, как всегда, выполнены безукоризненно — нас разместили напротив друг друга. И мне хватило пары секунд, чтобы понять: в этом замкнутом пространстве всё начнётся. То, что мы оба давно чувствовали, но упрямо оттягивали.

Дэвид устроился позади нас — бесшумно, сдержанно, как тень.

Стюардессы запорхали вокруг, лёгкие, как ветер в поле, с безупречными улыбками. Они предложили напитки, и я, не задумываясь, заказал нам завтрак — лёгкий, ненавязчивый, утончённый. Фруктовая тарелка — сочные кусочки манго, клубники и киви; тёплые круассаны с маслом; и, конечно, латте с солёной карамелью. Я знал, что Тесса, скорее всего, даже кофе с утра не успела выпить. А чтобы разговор получился добрым, женщина должна быть сыта и довольна.

Тесса сидит напротив — лёгкая, дерзкая, с ногой, небрежно закинутой на колено.

Она ест неторопливо, с той грацией, которая не требует усилий. Каждое движение — будто выверено природой. В ней нет показной изысканности — только уверенность и женственность, которая сводит с ума больше, чем откровенность. Я смотрю на неё и не могу отвести взгляда. Она чертит по моей душе острым лезвием — мягко, но больно. Ни в одном углу моей жизни раньше не было столь плотной концентрации желания и спокойствия одновременно. Она — мой хаос, обёрнутый в шелк самообладания. — Ты решила сегодня покорить небо натощак? — спрашиваю я, когда стюардесса ставит перед ней чашку. Она поднимает глаза. — А вы решили меня кормить, чтобы потом манипулировать сытым желудком? — С доброй и сытой женщиной можно говорить о серьёзных вещах. Тесса хмыкает, откидывается в кресле, делает глоток латте. Её губы касаются края чашки, и я ловлю себя на мысли, что смотрю слишком пристально. — И что же за серьёзные вещи вы задумали обсудить на высоте десяти тысяч метров? — Ничего страшного, — отвечаю спокойно.

Самолёт выруливает на взлётную, и как только колёса отрываются от земли, я чувствую этот толчок в груди — тот самый, когда разум сдается телу.

Я не отрываю глаз. И снова думаю, что держать дистанцию — это не про неё.

— Что? — спрашивает она, заметив, как я буквально прожигаю её взглядом.

— Просто смотрю, — отвечаю я с лёгкой усмешкой. — И не понимаю, как вообще жил без этого вида.

Она приподнимает уголок губ. Хитро. Женственно.

— Может, начнёшь есть свой завтрак, мистер наблюдатель?

Я улыбаюсь краем губ, но руки так и не тянутся к прибору. Внутри дрожь. Не от полёта — от предчувствия.

Я знаю, что между нами надвигается не просто разговор — это столкновение, игра, возможно, даже признание.

Когда самолёт выходит на крейсерскую высоту, я откидываюсь в кресле, сцепив пальцы на коленях.

И, глядя прямо ей в глаза, произношу спокойно, как будто обсуждаю деловой контракт:

— Кстати… Я сообщил маме, чтобы она начала готовить всё к нашей помолвке. По возвращении всё будет готово — кольца, ужин, знакомство с твоими родителями.

Она моргает — спокойно, почти без эмоций. Но я вижу, как в её глазах на секунду вспыхивает огонь.

— Вот как? — тянет она. — Так просто? Думаешь, всё уже решено?

— Уверен, — отвечаю без колебаний. — Я не привык тянуть то, что и так очевидно.

— Хм… — Она делает вид, будто размышляет, потом наклоняет голову и, чуть прищурившись, говорит мягко, но с колкостью:

— А может, я передумала? Может, ты меня ещё не заслужил. Подключи голову, мистер Уинтерс. Мне нужно, чтобы ты постарался. Покажи, что ты не только деньги и статус. Ведь добыча сладка тогда, когда за неё борются… верно?

Я смеюсь. Настояще, с низким хрипом в голосе.

— Значит, игра?

— Именно, — отвечает она и скрещивает руки на груди, как будто ставит между нами стену. — Но предупреждаю: я играю жёстко.

— Прекрасно, — усмехаюсь. — Тогда сыграем в шахматы. Но не в обычные.

— В шахматы? — Она подаётся вперёд, глаза сверкают. — Что ты задумал, Уинтерс?

— Проигрываешь фигуру — снимаешь вещь. — Я говорю спокойно, деловым тоном, будто оглашаю правила сделки. — Играем на раздевание. Каждая потеря — шаг к поражению. Или к победе.

Её смех — мягкий, как шелк, и в нём сквозит провокация.

— Значит, ты хочешь рискнуть, мистер Уинтерс?

— Я не против проиграть пару пешек, если это приведёт к нужному финалу.

Она прищуривается, потом медленно наклоняется ко мне.

Её голос становится ниже, почти шёпотом — Тогда готовься. Я не стану тебе поддаваться.

— Возможно, — отвечаю, глядя прямо в её глаза, — мне придётся сделать ход, после которого ты сама захочешь сдаться.

Она улыбается — медленно, с вызовом.

И в этот момент я понимаю: между нами нет ни победителей, ни проигравших. Есть игра, где ставки слишком высоки, чтобы отступать.

Колёса джета мягко касаются взлётной полосы, и в груди будто что-то щёлкает. Нью-Йорк встречает нас неоновой серостью и промозглым ветром — типичный утренний город, где даже воздух пахнет деловыми костюмами и срочными встречами.

Я смотрю в иллюминатор, как капли дождя бегут по стеклу, и чувствую, как внутри возвращается то старое, неприятное чувство — будто меня снова затягивает в игру, из которой я когда-то выбрался с трудом.

Люк открывается, и навстречу сразу бросается гул. Внизу уже ждёт делегация — представители фармацевтического гиганта“Helix International”(«Хеликс Интернэшнл»), которых мы будем защищать в суде. Трое мужчин в строгих костюмах, женщина в очках с золотой оправой, и парочка помощников с папками и телефонами. Всё чинно, сухо, корпоративно.

И всё равно, от их напряжённых лиц веет тревогой — как от людей, чья репутация трещит по швам.

Я спускаюсь по трапу первым, Тесса идёт следом — спокойная, собранная, с той самой лёгкой улыбкой, которая одним видом способна растопить мой лёд.

— Мистер Уинтерс, — протягивает руку старший представитель компании, мистер Кларк. — Благодарим, что нашли время лично возглавить защиту. — Это не альтруизм, — отвечаю сухо. — Это профессиональный интерес.

Он нервно усмехается. Все вокруг мгновенно замирают в почтительной паузе, когда Тесса подходит ближе — на ней деловой костюм глубокого изумрудного цвета, и даже мужчины, привыкшие к акульим переговорам, на секунду теряют ход мысли.

В машине до конференц-центра Кларк в общих чертах излагает стратегию: три иска, обвинения в манипуляции исследованиями, подкуп экспертов, подрыв репутации. Всё серьёзно. Но я слушаю его вполуха — город за окном шумит, пульсирует, живёт, и я чувствую, как каждый его звук пробуждает во мне прошлое.

Конференц-зал ослепляет светом.

Сотни камер, журналисты, вспышки — каждый взгляд цепляется за меня, будто за трофей. Я не появлялся на публике почти два года, и теперь ощущаю на себе этот голодный интерес прессы. Всё, что я когда-то умел игнорировать, сегодня возвращается с утроенной силой.

Я направляюсь к подиуму, и колёса кресла катятся по ковровому покрытию с едва слышным звуком. Зал словно замирает. Люди всегда реагируют одинаково — лёгкое замешательство, мгновенный взгляд вниз, и потом натянутая вежливость. Я привык к этому. Привык к тому, как мир пытается делать вид, будто ничего не замечает.

Я вижу, как кто-то из журналистов исподтишка фотографирует мои руки на колёсах. Холодная волна проходит внутри, но лицо остаётся каменным.

Тесса идёт рядом, чуть позади, её шаги лёгкие и уверенные. Когда мы приближаемся к сцене, она наклоняется, и её пальцы едва касаются моей руки — почти невесомо, но я чувствую это до дрожи.

Этот короткий жест — как спасательный круг. Она чувствует мой внутренний зажим. И своим присутствием будто даёт понять: ты не один. Не демонстративно. Не из жалости. Просто тихая, уверенная поддержка.

Я поднимаю взгляд — и встречаю десятки объективов.

Камеры уже нацелены на нас. Каждая вспышка — как выстрел.

Но я не отвожу глаз.

Пусть смотрят. Пусть видят не инвалида, а человека, который пережил больше, чем они способны понять.

На сцене — логотип компании, микрофоны, пресс-листы, и ощущение, что воздух стал на градус плотнее.

Я говорю уверенно, голос поставлен — Наша команда готова отстаивать интересы “Helix International”. Вся информация, представленная оппонентами, искажена и не имеет юридической силы. Мы действуем строго в рамках закона.

Журналисты терпеливо ждут, пока я закончу, а потом начинается то, чего я ожидал, но всё равно ненавижу — вопросы.

Камеры приближаются. Вспышки бьют в глаза.

— Мистер Уинтерс, — первая журналистка с микрофоном “CNN”, — вы вновь в Нью-Йорке. Это значит, что вы вернулись к публичной жизни после... вашего расставания с Изабеллой Харпер?

Я чувствую, как челюсть напрягается. Секунда — и мир вокруг будто сужается.

— Я здесь по делу, мисс. — мой голос холоден, как лёд. — Личная жизнь не обсуждается на профессиональных площадках.

— Но правда ли, что вы поддерживаете с ней отношения? — не унимается другая, с табличкой “New York Times”.

— Правда ли, что именно она настояла, чтобы вы покинули Лондон?

Кулаки сами сжимаются на коленях.

С каждым вопросом во мне растёт раздражение — не от того, что они спрашивают, а от того, что я чувствую себя снова загнанным. Как в тот день, когда всё рухнуло.

Тесса наклоняется чуть ближе и тихо, почти шёпотом говорит:

— Не трать нервы на мёртвое прошлое, Алекс. Пусть питаются крошками.

Я перевожу взгляд на неё. В её глазах — сталь и тепло одновременно.

Одним этим взглядом она возвращает мне контроль.

Я выпрямляюсь, наклоняюсь к микрофону и произношу спокойно, отчётливо:

— С Изабеллой Харпер нас связывает только прошлое. У меня нет привычки жить оглядкой назад. Если для кого-то это новость — запишите. Тесса сидит рядом, расстояние между нами меньше метра, её присутствие я чувствую даже не глазами — спиной, кожей, всем телом. Она не вмешивается, не пытается прикрыть меня. Она просто рядом. И это даёт мне ту самую уверенность, которую не купить ни за какие деньги.

Журналисты что-то бурно обсуждают, камеры вспыхивают, но я уже не слушаю.

Тесса кладёт ладонь на моё запястье под столом — не демонстративно, а тихо, как умеет только она. Я отвечаю тем же, легким нажатием пальцев.

И впервые за долгое время чувствую, что дышу свободно.

Не потому что забыл прошлое. А потому что рядом — человек, ради которого теперь хочется не просто выжить, а победить.