Фил

— Ладно, признаю, здесь и правда неплохо! — соглашаюсь я, втыкая свою доску в песок прямо возле развалившегося на шезлонге друга.

— Эй, поаккуратнее, — Каменский возмущается, отряхивается от капель, которые я, если честно, нарочно, как собака, скинул на него. — Как волны?

— Супер, даже и не знал, что такое бывают в наших краях.

— А я говорил, тебе понравится!

Друг забрал меня с бара на своём мотоцикле, мы проехались по окрестностям и, вернувшись, решили посерфить. Точнее, я решил, Глеб предпочёл потеряться в гараже, чтобы вымазаться в мазуте и ещё раз со всех сторон натереть свой Харлей. Побочный эффект жизни без золотой карточки в зубах. Пока я пытался потратить все родительские деньги, мой друг собирал мотоциклы в гараже отчима, и, несмотря на то, что родной отец может обеспечить Глебу безбедную жизнь, он снова и снова возвращается к этому занятию. Я поддерживаю его в этом, хоть кто-то из нас двоих готов к реальной жизни, да и потом я тоже большой любитель мотоциклов, поэтому всегда могу обратиться к лучшему другу за помощью.

— Давай на доску, посостязаемся как в старые добрые?

— Я только что из душа, хочу допить свой коктейль и двинуть в центр, ты, кстати, едешь со мной!

— Это обязательно? — я плюхаюсь на свой лежак и тянусь к банке безалкогольного пива, торчащей из ящика со льдом. — Чего я там не видел? Тем более ты сам знаешь, я пытаюсь держаться от всего этого подальше. — Я указываю на бутылку, подразумевая алкогольные напитки.

— Тебе нужно научиться получать удовольствие без употребления алкоголя, считай, это тоже часть терапии, ты готов взглянуть в глаза своей зависимости и послать её в задницу?

— Это не так работает.

— Ты не знаешь, как это работает, — Каменский встаёт с лежака и начинает разминать шею и руки, — я тебя сюда пригласил, мне и определять твою культурную программу, давай приводи свои перья в порядок, выдвигаемся через полчаса.

— Да, мам.

— Не беси, сынок, а то поставлю в угол и не разрешу девчонок домой водить!

Он даёт мне подзатыльник и скрывается за стеклянными дверьми дома, пока я продолжаю обсыхать на уже уходящем за горизонт солнце.

* * *

За время нашего отсутствия White Stone превратился из пляжного бара в полноценную концертную площадку, все столы заняты, вдоль бесконечной барной стойки выстроилась молодёжь, наперебой заказывающая напитки, справа от сцены ещё осталось несколько высоких столов, и это единственное место, куда можно приткнуться.

— Я и не знал, что остров вмещает столько людей, где они все живут?

— Думаешь, только у моего отца здесь дом?

— Ты кого-нибудь здесь знаешь?

— Конечно, пойдём, Ева уже заняла нам стол.

Глеб пробирается сквозь толпу к центральной зоне.

— Привет, красота!

Мой друг наклоняется к девушке с ровным тёмным каре и в элегантном белом платье под горло с открытыми плечами.

— Глеб, рада тебя видеть, — она отвечает ему поцелуем в щёку.

— Где сестра?

— А ты как думаешь? — девушка, усмехнувшись, бросает мимолётный взгляд на меня, но потом тут же возвращает внимание моему другу, — Как всегда планирует купаться во внимании восторженных зрителей.

— В этом вся Кира, — закатив глаза, отвечает Каменский и решает всё же нас познакомить, — Это Влад, мой хороший друг, но все зовут его Фил.

— Ева, — кивает девушка, сосредоточив на мне карие глаза, — А почему Фил?

— Фамилия Филатов, прозвище Фил приклеилось ещё в школе и до сих пор не отклеилось, — поясняю я и жму её протянутую руку.

— Звучит неплохо, Фил… — она повторяет моё «имя» с небольшой паузой, будто пробует на вкус, — Будешь что-то пить?

— Нет, спасибо, — я присаживаюсь на стул, — Я пытаюсь познать вкус жизни без алкоголя и прочего допинга.

— И как успехи? — она вскидывает бровь, ставя подбородок на сомкнутые в замок пальцы.

— Пока скучно.

— Что ж, надеюсь, остров даст тебе то, что ты ищешь.

— Сюда за этим приезжают? Найти ответы?

— По-разному, — Ева пожимает плечами, — могу сказать одно, после этого места ты уже не будешь прежним.

— Амбициозно, — наливаю себе стакан воды, — и что же здесь такого, чего я не видел на любом другом курорте мира? — я скептически складываю локти на столе и устремляю взгляд на новую знакомую.

— Увидишь.

— Она всегда так разговаривает, загадками? — я отвлекаюсь на Глеба, которому наш диалог был совсем неинтересен.

— Нет, просто это невозможно объяснить.

— И ты туда же, — я глубоко вздыхаю, понимая, что все здесь как из секты, надышались одним блаженным газом.

— Да ладно тебе, — друг начинает смеяться, — Просто расслабься, наслаждайся летом и позволь своему телу самому решить, чего ему хочется.

— Это же не секта? — вдруг на полном серьёзе спрашиваю я.

Улыбки с лица Каменского и Евы внезапно исчезают, мой друг смотрит на неё, потом снова на меня, и я уже начинаю думать, что попал в цель.

И что меня ждёт дальше? Жертвоприношение?

— Господи, видел бы ты своё лицо, — придурок начинает смеяться, а за ним и Ева, которая так же, как и он, мастерски отыграла испуг и удивление.

— Клоуны! Я же и правда подумал, что ты уже того… — ржу вместе с ними.

— Посмотри вокруг, — хихикает Ева, — где эти люди и где духовные практики, я даже не уверена, что кто-то на этом острове вообще медитирует, кроме моей сестры.

— Медитацию я, кстати, практикую, — почти хвастаюсь я, — Но поклонение каким-нибудь языческим богам…

— Не переживай, такое здесь происходит только в рамках шоу, — успокаивает меня Ева, чем разжигает ещё больше любопытства.

— Шоу?

— Да, в ночь Ивана Купалы, но до этого ещё дойдём.

— О чём говорит эта женщина? — я снова обращаюсь к Каменскому за помощью.

— Об этом, — Глеб кивает в сторону сцены, и в этот момент я забываю, где нахожусь. Весь шум исчезает — слышны только глухие удары барабанов, в которые начинают колотить мускулистые парни в объёмных чёрных шароварах. Сцена погружается в полную темноту, затем на огромном экране вспыхивает оранжевый полукруг заката, на фоне которого отчётливо видны женские силуэты, подсвеченные контровым светом. На каждый сильный бит они меняют позы — музыка напоминает этнические мотивы в электронной обработке. Свет постепенно меняется, выхватывая артистов из темноты, девушки начинают синхронно двигаться, накаляя атмосферу и заводя зал. Парни у барной стойки, захлёбываясь восторгом, орут во всё горло, одобряя откровенные движения танцовщиц. Я лишь краем сознания улавливаю реакцию зала — оторваться от происходящего на сцене нет никакой физической возможности.

И этому у меня нет объяснения. Я бывал на самых громких постановках мира: видел «KÀ» Cirque du Soleil в MGM Grand в Лас-Вегасе — шоу, на создание которого ушло больше ста шестидесяти миллионов долларов, — и «Дом танцующей воды» Франко Драгоне в Макао, обошедшийся в четверть миллиарда. Сидел в партере на «Гамильтоне» на Бродвее, когда билеты на него невозможно было достать ни за какие деньги. Я был твёрдо убеждён: шоу на каком-то курорте, даже напичканный деньгами русских олигархов, вряд ли способен тягаться с подобным уровнем.

Однако я вижу это своими глазами — и происходящее впечатляет. То ли так всё воспринимается на трезвую голову, то ли сработала рекламная кампания Евы и Глеба, и я подсознательно уже хочу влюбиться в это место, заставить себя найти в нём что-то своё. Не знаю. Но мне до чёртиков интересно, что будет дальше — и хочется рассмотреть каждую деталь на сцене.

И вот это происходит: солистка в центре сцены делает амплитудный кувырок вперёд, а следом за ней, будто солнечный луч, тянется золотая гимнастическая лента, привязанная к ноге.

Где-то я уже это видел.

Девушка выполняет несколько стремительных поворотов, подносит ногу к уху и натягивает ленту над головой — остальные танцоры повторяют за ней, свет падает на её лицо, и весь зал разом ахает. Девушка танцует с завязанными глазами.

На сцене разворачивается сложный синхронный танец с элементами вог и джаз-фанка. Танцовщицы молниеносно играют с лентой: натягивают её, обматывают вокруг шеи, выполняют неуловимые, почти телепатически точные движения — запутываясь в тонком шелке всё сильнее, а затем одним небрежным жестом распутываются, успевая при этом и танцевать, и взлетать в воздух, и закручиваться в сальто.

Я даже не заметил, в какой момент к девушкам примкнули парни, открывавшие номер у барабанов: сначала они подхватили их пластику, потом выкатились на авансцену и облепили солистку. Та, словно лассо, схватила свою бесконечно длинную косу и принялась раскручивать её над головой. Затем девушку подняли в воздух и, как черлидершу, подбросили вверх — поймав в эпичной замершей позе.

Каждую секунду на сцене вспыхивало что-то неожиданное, и я всё глубже проваливался в этот иммерсивный спектакль. Танцовщицы запрыгнули на партнёров и, словно воительницы, начали ими управлять. Солистка вдруг отрывается от пола, во время танца её умудрились обмотать верёвкой, и, находясь на высоте 4–5 метров от земли, резким движением руки обрывает музыку.

Толпа, которая секунду назад ликовала, кричала и аплодировала, в одно мгновение умолкла. Девушка по-прежнему висит в повязке на глазах, слегка наклоняется к залу и будто пытается разглядеть каждого. Она не видит нас в физическом смысле — но эмоционально уже залезла под кожу каждому из присутствующих. Воинственное выражение её лица заставляет меня съёжиться от странного, почти первобытного ощущения. Она будто видит нас насквозь — и выбирает среди толпы жертву.

Вот это энергетика.

Вдруг солистка начинает бить ладонью о бедро. Один хлопок. Второй — невероятно чёткий, хлёсткий, почти неприличный для такого пространства. Ровные удары будто призывают к чему-то неизбежному, их подхватывают артисты, замершие, как и зал, в ожидании команды своей жрицы. Подвешенная на верёвке солистка, довольная тем, что удалось раскочегарить живой ритм, прикладывает ладонь к уху — и до нас наконец доходит. Постепенно такт подхватывает и публика, всё сильнее и мощнее раскачивая энергию, поглотившую каждую клетку тела.

Из колонок начинает пробиваться музыка, идеально вплетающаяся в ритм, заданный зрителями: тяжёлые басы, завораживающий этнический вокал, пускающий мурашки по коже, артисты в партере, не прекращающие выбивать такт — то ударом о пол, то о себя, то друг о друга.

Я знаю: это ещё не финал. Главный козырь припасён напоследок — и я уверен, что исполнит его именно эта светловолосая сумасшедшая, которую я уже успел узнать, едва увидев её лицо с лентой на глазах.

Музыка нарастает, адреналин вскипает в крови, доводя каждого в зале до какого-то визуального оргазма. Темп ускоряется, в мелодии появляются всё новые слои — дополнительные песнопения, дробный бит, удары барабанов, чёткие возгласы артистов и непрерывный пульс, рождённый из хлопков сотен ладоней.

Вот она. Кульминация. Чёрный лебедь, всё это время, висящий в воздухе, прикладывает ладонь ко рту, целует кончик пальцев, посылает залу воздушный поцелуй, хитро улыбается — и разжимает пальцы второй руки. Тело молниеносно летит носом вниз, перекручивается — и повторяет это движение ещё четыре раза, стремительно раскручиваясь на верёвке, пугая и восхищая одновременно. Жирную, яркую точку в музыке, разрывающей перепонки и артерии зрителей, ставит именно это мгновение: едва солистка изящно, почти постановочно касается пола, в небо выстреливает салют, вырисовывающий фразу «Welcome to White Stone», — и все артисты разом рушатся на сцену, выдёргивая чеку из наших сердец.

Кончайте, господа. Это было феерично.