Сперва он решил, что его выбросило из кабины Сеятеля, потому что пропало кресло, и пульт управления, и вся машина. Даже новый причастник куда-то подевался, Вован одиноко и тупо стоял в окружающей тьме, босой и голый до пояса, ожидая, когда Сусанна в него вцепится, заразит Беспределом янтарную половину и пожрёт людскую, превращая в безмозглого когтя. Потом понял, что ничего не происходит, и побрёл наугад.

«Я сплю, — подумал Вован, — Ах да, я потерпел поражение…»

Физически он, пожалуй, по-прежнему сидел в обесточенном Сеятеле, подпитывая его собою же из последних сил Строгого Порядка, а умственно оказался внутри себя, в собственной тьме, в которой родился и вырос в никого, да так и жил. Ну что же, умереть в беспамятстве будет даже хорошо, по крайней мере извечный страх не поднимет свою холодную липкую голову на змеиной шее. Толстое, отупляющее одеяло сна — то, в чём он нуждался. По привычке Вован закрыл ладонью людской глаз, осмотрелся янтарным и увидел слабое свечение вдали. Полпорядка устремился всей душой к этому свечению и оказался в нём.

— Ба, — произнёс Вован. — Знакомое местечко.

В самом деле — это пространство уже снилось ему в тот день, когда он подключился к нулевому соску. Он уже бродил среди молний, статичных и движущихся с почти беззвучным треском, но тогда в них потребности не испытывал, будучи напитанным энергией нулёвки. Но сейчас — совсем другое дело! И как Беспредел сюда не добрался⁈

Полпорядка радостно потёр руки, людскую и янтарную, и протянул последнюю к молнии. Рука прошла насквозь, даже не издав статистического треска, не поймала, не смогла запитаться, подключиться к этой новой, огромной и безграничной сети неизвестного энергетического пространства. Махнула по воздуху и упала, такая же беспомощная, как людская. Какое-то время Вован без толку ловил ускользающие молнии, затем отчаялся. В конце концов это просто сон, сколько бы ты не ел — сытым не станешь. С другой стороны, если во сне испражниться по малому — мочевой пузырь можно опорожнить в штаны и наяву… Здесь имелась какая-то взаимосвязь, и Вован ещё поразмахивал янтарной рукой, нитью вытягивая её в далёкие, сверкающие искрами дали, распыляя газом, разбрызгивая вязкими каплями — вдруг какая присосётся к источнику, а вслед за ней и сам Полпорядка. Всё было напрасно. Он в ярости стукнул кулаком о колено.

Это энергетическое место лишь на вид было щедрым, а на самом деле являлось просто оскорбительной шуткой над его истощённым телом.

— Моя сестрица верила в движимое имущество, — сказали рядом с ним, и Полпорядка в изумлении обернулся.

Напитанное молниями пространство ему привиделось по причине понятной: истощённая плазма тянулась к энергетическому пиршеству, как голодный бомж к окнам ресторана — хотя бы посмотреть на еду. Но каким образом в сновидение проник этот мужик, Вован не понимал.

Снящийся был гол как младенец, толст, и чуть более чем умеренно волосат. По возрасту, пожалуй, лет на десять младше Вована. Он уютно сидел среди молний безо всякого вреда для здоровья, и рассматривал Полпорядка с любопытством задрота. И не встречался он Полпорядку ни в миру, ни на зоне. Абсолютный незнакомец.

— Кто таков? — спросил Вован.

— Предположим, Николай, — представился толстяк. — Так вот, сестрица верила в движимое имущество истово, как воцерковленный чел — в пророчества Иоанна Кронштадтского. В то ценное из небольших предметов, что можно с относительной пользой продать. Она собирала янтарные бусы, кольца, серьги, чтобы в случае войны, как шутила, поменять на картошку.

Полпорядка метнул янтарную руку, желая схватить за плечо, поймать, удержать живую душу, возможно, последнюю, увиденную им, но рука прошла сквозь Николая, словно через проекцию. Как, впрочем, и через молнии до этого. Толстяк равнодушно проследил глазами за резким движением янтарной плоти сквозь его тушу и вновь уставился на Полпорядка.

— На земле пиздец, да? — спокойно спросил он.

— Да, — честно ответил Вован.

— Надеюсь, янтарь ещё в цене и янтарная подушка сестре пригодилась, — толстяк вздохнул. — А то матушка, бывало, смеялась с её мещанского пристрастия к цацкам.

— Где это мы? — спросил Полпорядка, обводя глазами живое переплетение атмосферной энергии, сверкающее синевой и белизной. — Мы спим?

Толстяк хмыкнул и как ни в чем не бывало почесал яйца доведённым до автоматизма движением, каким до этого чесал свою широкую бороду.

— Уж я-то сплю наверняка, — сообщил он. — Стопроцентно. Со всей общиной. И во сне себя вижу отнюдь не таким, какой в жизни.

Он поднял руки и словно с удивлением уставился на них, шевеля пухлыми пальцами, похожими на живые подвижные сосиски. Затем опять почесал яйца и на круглом лице разлилось какое-то детское удовольствие.

— Им рыбок крутят, а мне скучно, так упросил милую показать Яйцеклад Первожены. Хорошо, что ещё в прежние времена настроил Бобика на две сети, внешнюю и внутреннюю, вырастил дополнительную детку со своими усиками, понимаешь? Вот по внутренней и смотрю, что хочу, чтоб никто не ругал.

Он нёс какую-то чушь, говорил в большей степени сам с собой, и Вован совершенно не врубался, словно новую книгу открыл в самом финале.

— Ты сам не знаешь, где мы оказались, — хмыкнул Вован.

Толстяк задумался. Его взгляд стал чумным и беспомощным, какой бывал порой у Светилы.

— С точки зрения физики это можно назвать пространством Хиггса, — сказал он наконец. — Оно образовано вихрем бозонов Хиггса в доинфляционном состоянии непосредственно вблизи нулевого первоисточника. Это пространство на самом деле огромно и содержит рабочую массу основных кирпичей бытия, но ещё в непроявленном состоянии. Думаю, каждая вселенная имеет такой энергетический коридорчик. Тамбур. Шлюзовую камеру между рождением материи и её проявлением. По сути, влагалище бытия. Милая говорит — Яйцеклад Первожены, что идеально описывает сущность вихря доматериальной массы в состоянии непроявленности основных законов её дальнейшего существования.

Вовану сразу стало легче, это был не сумасшедший, а чудак сродни Светиле. Сойдись они во сне с физиком-нулевиком — так языками сцепятся, что уже никто и не проснётся.

— Тоже учёный, что ли? — миролюбиво спросил он. — У нас на лагере один мотает срок, фальшивоянтарник. Похоже заливает. Чёрт ногу сломает, разбираясь в ваших яйцекладах, но мне нужна эта энергия.

Он с тоской кивнул на молнии большие и малые, подобные древесным стволам и крохотным искрам.

— А с тобой не всё так однозначно, — заметил Николай. — Тебя тут быть не должно, по идее. Так кто же ты, незнакомец?

— Я — Полпорядка.

И Вован, вздыхая, изложил свои злоключения с самого начала. Рассказал, как мочканул тестя, как выкопал глыбу и заныкал обломанный кусок янтаря, как познал Правило, а Порядок зародился в нём, вырос и начал вносить изменения в окружающую среду, создавая в ней Порядок.

— Стой, стой, подожди, — перебил его новый знакомец. — Ты думаешь, что порядок, это когда койка ровненько застелена, а начальник лагеря не крадёт бюджет?

— И это тоже, — подумав, кивнул Вован.

Толстяк взоржал неприятным высоким смехом, вызвавшим треск недостижимых молний.

— Нет, чудила! — воскликнул он. — Ты заразился прионами, но какими-то особыми. Принял их малую дозу и мутировал. Мозги не потерял, как Паркинсон, а стал симбиотом. В тебе развился прионный порядок. Как во мне, в моей супружнице и её родичах. Это единица измерения. Один, второй, третий порядки общей прионной системы. Ты называешь её Правилом. Ясно?

Вован осмыслил, и всё стало на места. Но Беспредел не перестал творить бесчинства от того, что сам стал Порядком. Он поспешно окончил свою историю, поведав о Сусанне и том, во что она превратилась. О Сеятеле тоже не забыл сообщить, закончив своей отключкой прямо в кабине.

Толстяк упёрся в бороду толстым кулачком и надолго задумался. Его рука сама по себе потянулась к паху и принялась размеренно чесать.

— С одной стороны мне, как бы, и пофиг, — сказал он наконец. — Прионы спрятали наш народец, уложили в спячку. Пока мы из неё выйдем — страж саморазойдётся и перейдёт в другое состояние, приноровится, переродится. С другой стороны — человечество жалко, я же тоже когда-то был человеком.

Он вздохнул.

— А с третьей стороны помогать тебе, Владимир, означает менять шило на мыло. Фактически ты — та же Сусанна, только маленькая.

— Бля буду, зуб даю! — со страстью произнёс Вован и янтарным ногтем щёлкнул по янтарному же зубу. — Я жизнь положу на борьбу с Беспределом, никогда таким не стану, век воли не видать! Лучше сгину вместе с ним.

Толстяк задумчиво взирал на Полпорядка и о чём-то размышлял.

— В любом случае, у меня нет компетенций тебе помочь, — изрёк он. — По-хорошему надо собирать совет старейшин, и то не выйдет — шаманка сдохла. Но я позову жену.

И Николай исчез. Наверное, проснулся. Вован снова остался одиноким в искрящейся долине, ожидая любой, даже эфемерной помощи. Ещё недавно его переполняло могущество Порядка, а теперь он цеплялся за соломинку надежды, ему казалось, что неспроста его притянуло в это энергетическое место. Уж слишком особенным был этот сон, не приносящий отдыха измученному телу носителя, а лишь дразнящий, словно вселенная пыталась преподать урок всемогущему, но беспомощному теперь Правилу внутри него.

— Ладно, — сквозь зубы процедил Полпорядка. — Чему я должен научиться?

Ему ответил безразличный и слабый электрический шум, ибо собеседников не осталось. «Прилягу» — решил Вован, и уснул во сне. Погрузился в реверсивное сновидение.

Приснился ему огромный трёхголовый петух. Тот сидел на сверкающем насесте в виде буквы Т, размером птица была с ксеноволка, не меньше, за его огненным хвостом журчал фонтан самого обычного беломраморного вида, а Полпорядка стоял внизу, у подножия огромной Т, маленький и уязвимый. Он знал, что сам пришёл в божественный чертог, и непременно потерпит поражение, если вступит в бой, потому что чудовищный петух был Стражем Истины. Вован даже испугаться не успел, как Страж заговорил в три горла, разборчиво, на людском наречье.

— Да! — воскликнула центральная голова, приветствуя Вована.

— Нет! — синхронно возразила левая и, демонстративно отвернувшись, сунулась под крыло.

— Возмо-ожно… — высоко и протяжно произнесла третья.

Страж утверждал их встречу, опровергал и философски сомневался в ней. Вован сразу понял — от этого добиться чего-либо внятного будет ещё сложнее, чем от толстого Николая.

Янтарной рукой он снял с головы защитную каску и поклонился, словно в церкви.

— Убирайся отсюда! — ответила на его поклон отрицательная голова, вынырнув из-под крыла.

— Заходи, дорогой, — благостно разрешила утвердительная.

— Можешь зайти, но назад пути может и не быть, — скептически заметила сомневающаяся.

— Я на секундочку, — сказал Вован, размышляя, не кинется ли Страж в битву. — Мне б напиться.

— Всем на секундочку, — хмыкнул Страж.

— Тут секундочка миллиону лун равняется, — добавил он.

— Пройдёт так быстро, что моргнуть не успеешь, — тут же возразил сам себе.

Полпорядка пришёл в отчаяние.

— Мне надо узнать истину, — измученно сказал он, прижимая руки к груди. — там Беспредел. Порядок может пасть в любой момент и всё с ним вместе рухнет!

Головы загалдели, раскудахтались — Страж смеялся.

— Порядки и должны меняться, — заговорили головы одновременно, Вован даже не понял все слова, просто не успевал. — Падать, подниматься. Главное, чтобы правило соблюдалось. Особенно тут. Сюда со своим правилом нельзя. Хочешь к фонтану — подойди и пей. Но учти: вода несёт жизнь. Смерть. Она сама тебя может выпить, а может изменить. Станешь таким, как не хочешь, как враг твой. Или Порядок в тебе сгинет, людское спасётся. Человеком станешь — голым, босым и беспомощным.

— Я рискну, — кивнул Вован и сдвинулся с места, с трудом передвигая ноги, словно против течения шёл.

— Придётся загадку воды решить, — бормотали меж тем головы Стража, пялясь в него глазками-пуговками. Трудную. Лёгкую. Странную. Ответишь правильно — запомнишь всё, что познал. Не ответишь — забудут тебя все, кто знал, а кто дальше будет — и знать о тебе не будет.

Вован всей спиной чувствовал его тройной взгляд, шесть глаз буравили затылок, и он знал, что птица может напасть в любой момент. Обливаясь потом, Вован спешил из последних сил, страшась грядущего и страстно желая его прихода. Шаг за шагом он приблизился к фонтану.

— Путь к истине сложен. Прост. Невозможен, — прокомментировал Страж.

Наконец Вован окунул в воду лицо и сделал первый глоток. За ним второй и третий. Вскоре Полпорядка пил полным горлом, будто загнанная лошадь, не чувствуя насыщения. И вдруг постиг, что понимает не вселенную, но то, как на яйце образуется скорлупа, идеальная и ровная. Понимает, что когда приходит время эту скорлупу ломать — появляется новое бытие. Понимает, что Порядок — вещь временная, и даже Правило может меняться. Лишь одно правило неизменно — поток силы жизни. Ничто его не останавливает, даже смерть, а жажда жизни приводит всё живое в кокон истин, правд и порядков, и дарит смысл даже самому бессмысленному явлению и существу, вроде работяги, мотающего срок за пьяную мокруху. Находит ему место, время и назначение, а после облекает в скорлупу и отправляет по Яйцекладу — соблюдать общее правило жизни. Много силы — разорвёт, мало силы — сплющит.

Таким образом понял Вован загадку воды, и не понял, и усомнился, что понимание необходимо. Какой бы сладкой ни была Истина, нет смысла её глотать, раз Вован в великой тайне жизни лишь песчинка среди прочих, подобных. И Беспредел — песчинка. Он поднял к небу мокрое лицо и заплакал, словно маленький. Слёзы стекали в рот, солёные из людского глаза и безвкусные из янтарного. Ему казалось, ещё немного питья — и он бы увидел будущее, получил бы ответы на все вопросы — и ушёл бы ни с чем.

— Молодец. Глупец. Промолчу, — в три голоса произнёс Страж. — Смог. Провалился. Сохранил статус-кво. Были другие, пили другие, так их по вселенным размотало мелкими брызгами. Но не тебя. Ты полон, целен, в порядке.

Вован утёр ладонью рот, ожидая неизбежного.

— Останься, — произнёс Страж. — Прочь! — возразил себе же он.

Трёхглавая птица слетела со своего Т-образного шеста и ударила Вована в грудь. Он проснулся, весь покрытый потом — и не проснулся.

Ложное пробуждение крепко-накрепко держало его в кулаке, Полпорядка снова оказался в Яйцекладе, полном молний, больших и малых. Только больше не один. Рядом с ним сидело животное, уже виденное когда-то в похожем сне, который не был сном, и даже не животное, а разумный абориген. Каждая его шерстинка стояла дыбом, потрескивая от электричества, отчего казалось существо особенно округлым и пушистым. Её шерстинка.

— Мой господин и яйценосец велел тебе помочь, — сухо сказала аборигенка. — Я б не стала, ты же кожаный, только он с яйцами и не должен огорчаться. Дай мне лапу.

Полпорядка послушно протянул людскую руку.

— Не эту, — фыркнула аборигенка, — а голодную.

Он протянул янтарную руку, но прикоснуться опять не смог ни к ней, ни к молниям.

— Сперва — волна, — строго сказала собеседница. — Затем — искра.

Она зажмурилась, приоткрыла пасть, шерсть затрещала громче молний, и Вована шарабахнуло таким зарядом электричества, словно он снова оказался в шлюзе нуль-точки, работающей на полном ходу. Замкнуло и пропитало ослепительным сиянием, поглотившем тьму Беспредела и раздутое брюхо его точки сборки впереди. Полпорядка конвульсивно задёргался в кабине Сеятеля, напитывая его первозданной энергией, отдавая всё, что взял взаймы у вселенной. Агрегат взревел, рванул вперёд, ввинтился, врезался, вошёл в точку сборки древнего Стража, и бесшумный белый свет заполнил мир, а затем святой огонь поглотил оба Порядка, правильный и неправильный.

А-а-аминь.