Странное чувство узнавания овладевало Вованом. Машина была родной, привычной, хоть и переделанной Светилой. Всё вокруг постепенно становилось знакомым, словно к бабушке на каникулы приехал на хутора. Разумеется, внутри Беспредела ему не нравилось, а вот на хуторах он бывать любил. Как сейчас помнил: колодец у ворот, рядом — дедов велосипед, отданный ему на убой, яблони, роняющие душистые плоды, старая вишня, плачущая съедобным вязким янтарём, и соседский пацан с претенциозным именем Эдуард, впрочем, отличный товарищ для ловли рыбы в пруду да кражи гороха с фермерского поля. В хозяйстве держались поросята, всегда по двое, к рождеству и пасхе. Те весело рохкали в зловонном хлеву, и Вован — в те времена ещё просто Володик — любил смотреть, с каким азартом они поглощают запаренный бабушкой комбикорм вперемешку с картофельными очистками и яичной скорлупой.

Впрочем, имелся на хуторе и дьявол, отравивший ему несколько летних каникул подряд: глинистый петух, такой злющий, что прежде чем выпустить внука гулять, бабушка выходила с палкой и загоняла дьявола в курятник, где запирала на щеколду. «Я сама его боюсь, — признавалась бабушка, — пока попо́раю хозяйство — пять раз нападёт, так с палкой и хожу, налуплю мерзавца — отстанет». Звали петуха Гариком, в честь Сукачёва. Бабушка купила дьявола в инкубаторе вместе с другими цыплятами и собственноручно вырастила из жёлтого комка пуха. Нежный цыпленок вылинял в глинистого голенастого засранца, и тот всё рос, пока не перегнал других петухов и куриц. Войдя в зрелый возраст, он стал ярким, словно огненный.

Перво-наперво, злодей забил до смерти старого куриного царя и узурпатором воцарился в курятнике и во дворе. Вскоре он держал в страхе не только цепного пса, кошку и собственную хозяйку, но и почтальона, с опаской подходящего к забору, и фельдшера ФАПа, которого соседка вызвала, когда у бабушки прыгнуло давление, и бабкиных подружаек, с великой осторожностью заходивших обменяться сплетнями, в общем, всю округу. Когда он, огромный, размахивая крыльями топтал курицу, Володик пугался — думал, что насмерть убьёт, потом заметил, что ничего плохого не происходит. Куры не особо противились, убегали медленно и прятались скверно, встряхнулась — и дальше клевать пошла. Гонял Гарик даже хуторских коров с дежурным пастухом вместе — небольшое стадо хуторяне пасли по очереди, каждый коровий владелец — один день. Свою часть вселенской пизды получали все, в том числе живущий через улицу индюк, также известный скверным нравом.

— Почему ты его не зарежешь? — с негодованием спрашивал Володик у бабушки.

— Не могу, — отвечала та. — Ястреб как-то сел во дворе — петух его оттрепал, очень сильный. Лиса забралась, лаз прорыла — тоже огребла, весь курятник в клочьях рыжей шерсти был. Крыс давит — не перечесть, сколько истребил. Гадюк забивает, не раз видала, затаптывает. А я гадюк терпеть не могу, боюсь до смерти.

В последний петушиный год Володик решил, что хватит терпеть унижение. Отчасти способствовал решению соседский Эдуард, который все науськивал да ерничал: «Уж я б ему как мотыльнул — сразу в борщ! А ты ссыкун». Вован долго злился и, дойдя до ручки, взял палку, готовясь проучить пернатого задиру. Страшно было — не то слово, сердце уходило в грязные пятки, торчащие из рваных сланцев — хорошую обувь у бабушки носить не полагалось, дабы не испортить. Палка от швабры была даже лучше бабкиной — длиннее и толще, с маленькой проволочной рогаткой на конце. Ею бабушка аккуратно раздвигала шторы на окнах, чтоб не сорвать карниз.

Вован представлял себя рыцарем, идущим на дракона, и первобытным охотником, добывающем медведя, и шиноби Анбу, призванным прогнать иномирного дьявола, а шторная палка мнилась волшебным копьём. Бабушка в это время занималась обедом — варила борщ и сворачивала налисники с творогом. Безнадзорный Вован бросил комиксы и отправился на битву.

Дьявол нашёлся в огороде. Он с гаремом рылся в грядке с огурцами, а когда находил червей или лопух, покрытый слизнями — кудахтаньем созывал подопечных, тогда куры бросались к нему со всех сторон, глядеть, чем порадует повелитель. Можно было легко пройти к велосипеду, тихо вывести его за калитку и махнуть на пруд, или к Эдику — петух и не увидел бы. Можно было поссать в деревянном туалете и вернуться назад, к комиксам в планшете… Преодолев искушение заняться более мирными делами, Володик направился к куриной банде, остановился неподалёку и свистнул.

Петух в тот же миг увидел его, взъерошил шею и принял боевую стойку. Весь его грозный вид говорил — ты чо, Вован, обурел? Ты, блядь, рамсы попутал? Кроваво-красный гребень с бородой угрожающе качались. Петух злобно изрёк какое-то проклятье на своем наречье, вздыбил перья на шее и бросился в бой. Вован попытался ткнуть в него палкой, но не попал — петух увернулся, а пока рыцарь снова размахивался, желая нанести более меткий удар — налетел как сатана. Он рвал Вована когтями, клевал клювом, бил крыльями, и невозможно было ни прогнать его, ни вылупить. Ещё один наскок разъярённой, встопорщенной птицы — и Вован упал и сдался, впрочем, ещё старался отбить удары босой ногой — сланец потерялся в процессе боя. На истошные Вовкины вопли прибежала бабушка, бесстрашно схватила монстра за крыло и лапы, тряхнула, от чего тот одурел и поутих, и заперла в курятнике. Он с минуту сидел тихо, затем принялся голосить, празднуя победу над большим врагом, которому бабушка утирала слёзы и мазала йодом царапины, некоторые — весьма глубокие. Но унижение было ещё острее, глубже и болезненней, чем рваные раны от когтей злобной птицы. Подобно отравленному кинжалу, оно проткнуло сердце Володика и заразило страхом поражения.

Этот страх всю последующую жизнь шептал Вовану, что тот ничего не добьётся, не стоит и пытаться. Именно он загнал Вована в ПТУ вместо универа, и он заставил схватиться за нож в тот роковой пьяный день.

«Ничего, — думал маленький Вова. — Я подберу оружие получше, надену джинсы потолще, теплую куртку и резиновые сапоги. И шлем нужен мотоциклетный, да. И перчатки! На осенних каникулах ты у меня получишь!!!»

Воплотиться его мечтам о мести не судилось. Осенью бабушка закупала дрова на зиму, в аккурат перед каникулами. Приехал трактор с прицепом, хуторской царёк полез выяснять, где враги и что творится, щеколда слетела и дрова с грохотом посыпались вниз. Петух нашёл свою смерть под грудой брусков и поленьев. Вместо старого доброго врага, вооруженного и защищенного теперь Володика встретила миска заливного холодца с тёртым хреном и мрачная бабушка с красными глазами.

Он вяло ковырял холодное, благоухающее чесноком желе, пережёвывал волокна белого вражьего мяса и ощущал… Разочарование. Проклятая случайность — разболтанная щеколда в прицепе, лишила его сражения и победы. Он не сидел у реки в ожидании, а готовился, даже выменял у товарища мотоциклетный шлем, отдав любимый самокат, и всё равно труп врага проплыл мимо него, точнее, оказался расчленённым в тарелке на столе. Битвы не случилось. Страх остаться избитым, униженным, проигравшим никуда не делся, он по-прежнему сидел глубоко внутри Вована, и порою, как сейчас, поднимал свою холодную, мёртвую голову.

* * *

Тем временем малый Строгий Порядок продвигался по огромному Беспределу, оба — части Правила. Сеятель гудел, гигантский нулевой бур бешено вращался, всверливаясь в янтарную плоть, и та расступалась, как лёд перед носом ледокола, как вода перед катером на тяге. Янтарная плоть Беспредела внутри была живой, как его собственная, она текла и лилась, со всех сторон обступая машину, и по началу Вован потуже закрутил стеклоподъёмники, но быстро врубился, что у Сеятеля собственное силовое защитное поле, созданное движением бура. О да-а, янтарная плоть жила собой и в себе, если можно назвать жизнью шуструю нежить. Иногда на машину капала сверху или наползала сбоку поглощённая сущность и мешала обзору, держалась на силовом поле, но внутрь проникнуть не могла, благо быстро деформировалась, лишённая связи с материнской субстанцией. Страж кишел когтями, выскакивающими на дорогу, лезущими прямо под бур, и Вовану приходилось дворниками стряхивать с лобового стекла их части. Кого только не поглотил Вертухай в процессе экспансии да сучьего роста! Были здесь насекомовидные твари всех мастей, с головами людскими и звериными, большие и малые, превращенные в единственную, прежде знакомую Стражу форму — в богомолов, подобных выкопанному в мраморном карьере прежним, диким Вованом. С негодованием и злостью он увидал лицо ребёнка у насекомого размером со среднюю собаку, когда тот распластался на лобовом стекле, безуспешно пытаясь проткнуть его длинными лапами. Личико было спокойным, ребёнок — покорным воле Вертухая, который похитил его у родителей. Впрочем, возможно и те паслись неподалёку. Полпорядка включил дворники и смахнул мальца к хуям собачьим.

Поле Оззика рассеивало причудливые янтарные узоры конусом яркого света, правда, неПравильным, словно экскаватор ехал в луче прожектора, а не испускал его сам. Сеятель гудел, бур бешено вращался, наливаясь разноцветным радужным свечением. Иногда Вовану казалось, что вертится даже не бур, а сам его верный Оззик вместе с кабиной и водителем. Он вытянул голову и посмотрел в зеркало заднего вида — за ним Беспредел снова схлопывался, и вблизи был прозрачным, как янтарный туман, вдали же мутнел и застывал смолою твёрже стали. Вован всматривался вперёд, в стороны, даже в янтарную твердь под колёсами — ничерта не мог разобрать. Не повторялись инклюзии и формы, ничего не менялось — Полпорядка будто застыл во времени и янтаре как муха, хоть и двигался вперёд. Чёрте что.

«Надо угол сменить», — подумал он, крутанул наугад коробку передач и прибавил скорости. Сеятель, слегка буксанув, дал на колесо, словно прорвал невидимый барьер, Полпорядка даже в спинку кресла вжало. Он взглянул на экран спидометра — циферки прыгали возле нуля, порой попадая в минус. Он наослеп попёр вперёд по растянутому вдаль, за горизонт, змеевидному янтарному телу, словно по тоннелю, стараясь не подбираться слишком близко к тонкой стенке с ночной тьмой за нею. Не выскочить наружу, не пропустить того важного места, которое он искал на удачу, а фарт, как известно, тот ещё засранец.

— Так блядский угол не найти, — вслух сказал Вован. — Точку сборки Вертухая. И разборки.

Он поразился, как неприятно слышать отголоски страха в собственном голосе.

Когда-то в панели управления имелся проигрыватель, а в нем сборник. Музыка на лагере запрещалась, но Вовану сборник достался в наследство от сменщика, и он всё равно включал, работая в карьере — за рёвом двигателя никто кроме него не слышал. К счастью, Светила туда не забрался загребущими пальцами, и вскоре низкий харизматичный тенор Оззи Осборна с драматическим оттенком и узнаваемыми завышениями наполнил кабину. Бур завертелся ещё быстрее, вгрызаясь в плазму, словно в горную породу. «Вот теперь Порядок», — подумал Вован и зажмурил людской глаз, широко распахнув янтарный.

Вертухай весь состоял из структур и силовых полостей, линий и тоннелей, они пропитывали структуры, как вены и артерии человеческое тело. Одни структуры были изменчивы, словно сформированные временно, но иные оказывались очень стойкими, просто супер устойчивыми. Натыкаясь на них, Сеятель словно в несущую стену упирался, начинал удвоенно жрать энергию и с трудом вгрызался. Масса Беспредела в этих местах была особо плотной, а внутренняя энергия — высокой. Пробуравив очередную структуру насквозь, Полпорядка провалился в безгравитационную полость, где завис в невесомости и холодине. Мотор без толку работал, Сеятель практически не двигался с места, и Вован подумал, что навеки останется здесь. Страх поражения опять шевельнулся внутри, но Полпорядка, стиснув зубы, давил на тангенс и катангенс всеми янтарными пальцами сразу, и силовые поля дали слабый ход. Худо-бедно, на одних полях подгрёб к стене, вбурился в твердь и с усилием покатил дальше, пока не выбрался в силовой капилляр.

— Слава тебе, Правило, — пробормотал он, утирая со лба и людской щеки горячий пот.

Аккумулятора Оззика хватало на день работы в карьере, но от вакуумной ловушки он практически сел. Чертыхаясь сквозь зубы, Вован подключил запасной. Последний, как патрон. Под сидением валялась его старая рабочая каска — часть бесполезной теперь униформы. Человеческой рукой Вован поднял её и напялил на голову пониже, наперекосяк, полностью скрывая людской глаз, мешающий правильно видеть, разбирающий только янтарь всех оттенков мёда да поглощённых сущностей, а силовые каналы — нет. Дальше он старался держаться этих артерий и вен, подобных дороге. Очевидно, одна из дорог и вела к некоему силовому центру Вертухая, сродни сердца. У него самого такой центр несомненно имелся там же.

— Сделаем инфаркт Беспределу!

Он хохотнул и задумался, есть ли воздух снаружи. А если приоткрыть окно? Вован сдвинул каску, открывая людской глаз, и немного опустил стекло. Ничего не произошло, ни дурного, ни хорошего. Тогда Вован осмелел и полностью открыл окно, принюхиваясь. Пахло гарью и озоном, значит, какой-то воздух имелся, пусть не самый насыщенный кислородом. Вдруг что-то шмякнулось на крышу, прямо в окошко ткнулась медового цвета, полупрозрачная членистая лапа, упёрлась в силовое поле. Вован не успел ни испугаться, ни задуматься — янтарная его рука молниеносно метнулась в окно, вцепилась в лапу, как в день, когда блатные зажали его у забора. Порядок в нём знал, что делать, и делал, что умел. Рука с безжалостной силой затянула в кабину огромное насекомое ростом с человека. Оно рвалось и било крыльями, пыталось сбежать, пыталось ткнуть Вована ударной передней лапой, но недолго. Подобно мечу рука погрузилась в его брюшко, протекла в него и слилась, образуя единое целое, подчиняя силовые потоки и тех, кто плескался в них. А когда вынырнула, возвращаясь в кнопкам на панели управления, насекомое застыло у окна, послушное и тихое. Стало причастником Строгого Порядка.

Был новый причастник напитанный энергией и обалдевший. Или безмозглый? Правило внутри Вована само осуществило экспансию и переподчинило безвольного чужого когтя. Только тогда Вован и понял впервые, ощутил на собственной шкуре, так сказать, что Порядок в нём самом — часть большего бесПорядка. Ведь, по сути так и было, его Правило — часть Сусанны, о чём она немало толковала. И если Сусанна по Беспределу установит свой Порядок везде, а Строгий Порядок останется только в колонии, в пузырьке, то этот пузырёк и станет бесПорядком в новом мировом Порядке. Так зачем плодить пузырьки? Может сразу присоединиться к Сусанне и дело с концом? Однако, если Вован Беспредел расколет, то опять-таки, Строгий Порядок станет самым большим бесПорядком во вселенной, или его возможным источником, тяготеющим к поглощению и экспансии. Микрочипом из головы терминатора, который надо расплавить в горячем металле. Кольцом Всевластья, которое должно утонуть в вулкане. Как он не прикидывал, так и эдак получалось, что неПравильно Вовану побеждать. А Правильно — принять смерть, сохраняющую равновесие. За Порядок убить Вертухая и сгинуть самому.

— Ну, рассказывай, кто таков, откуда родом, — велел причастнику Вован, на секунду отвлекаясь от «дороги силы», но янтарное лицо было по-прежнему безразлично-спокойным, а губы в глубине густой бороды — туго сжатыми.

Коготь давно потерял способность говорить, и вряд ли понимал слова. Как и полагается когтю, он просто ждал приказов. Вздохнув, Вован погрузил плазменный палец ему в висок и выловил остатки воспоминаний, бледные, словно тени на восходе солнца. Детство, юность, учебные заведения, в том числе биофак. И сразу — доска для вызова духов, хрустальный шар и руны в мешочке. Сцена, слава, доходы. Большие, чем от научной деятельности.

— Ты экстрасенс, что ли? — удивился Полпорядка.

Причастник, разумеется, молчал. А перед янтарным глазом Вована продолжали носиться слабые картинки остаточных воспоминаний: предельно странный режимный объект биологического и явно неземного происхождения, полный бородатых мужчин в лабораторных защитных комбезах. Все они что-то делали, и много спали, и писали бесконечные бумаги, то и дело в его памяти всплывала Сусанна, сама в комбинезоне и маске, со спрятанной под шапочку копной волос.

— Вот дерьмо, — сказал Вован. Кажется, он увидел место, куда попала выкопанная им глыба, а экстрасенс был одним из первых порабощённых. — Прости, мужик, я не хотел.

Сеятель снова всверлился в твёрдую структуру, палец вытек из янтарной башки причастника и вернулся к панели управления. Вован с трудом нашёл утерянный силовой канал.

— Ну и что с тобой делать? — спросил он своего спутника спутника, и тут же сам себе ответил — использовать по назначению, как дополнительные руки, как часть себя.

Плазма Строгого Порядка слилась с бывшим экстрасенсом, и тот послушно поплыл, всасываясь в Вована. Тонкими янтарными нитями вытек из штанины робы, из затылка, из янтарного бока вылезло две дополнительные правые руки, а за спиной распахнулась сеть, подобная половине парашюта или огромному янтарному крылу. Усиленный Порядок ещё глубже проник в Сеятель, подпитал и пропитал его собой, Вован до отказа вжал кнопки на панели управления, закоротил их и погнал по силовому коридору.

Он не знал, сколько времени прошло. Казалось, несколько часов беспрерывного и бестолкового сеяния, но, возможно и целый день — время внутри Беспредела вполне могло течь по иным законам. О том, чтоб подпитаться самому и речи не шло, дело бы сделать, но вокруг ничего не менялось, в бесформии мелькали те же структуры, хоть одним глазом смотри, хоть обоими, словно экскаватор ездил кругами. Вдруг что-то необычное привлекло его внимание — такого Вован ещё не видел: по медовому янтарю силовой дороги впереди машины прыгало нечто другого цвета — ярко серебряное. Это была отрубленная, точнее, откушенная голова с оскаленной пастью и длинными отростками. Она клацала зубами и глотала плоть Стража, чтобы тут же извергнуть её из обрубка шеи, но и чуточку удлиниться. Вован врезался в неё буром и голова рассеялась тысячью серебряных брызг, тут же потонувших в янтаре.

— Иной Порядок, — пробормотал он.

Так вот кем или чем являлся серебряный змей, напавший на Стража! В этом мире Вован не одинок, здесь живут иные Порядки. Значит, Правило никуда не делось, оно не пришло вместе с глыбой, оно всегда было тут, только скрытое. Правило научилось уживаться с остальными существами, создало и поддерживало многие свои Порядки, которым теперь угрожал алчный Беспредел, представляющий для них такую же опасность, как и для людей. А раз есть они — найдётся и Вовану место, и умирать совершенно не обязательно, достаточно приноровиться к новой жизни, адаптироваться. Цивилизоваться. Не бросаться на родичей с варварским порабощением, подобно Сусанне, а комфортно иммигрировать в их систему. Строгий Порядок — среди прочих. Пусть не такой как все, однако, подобный. Осталось «победить петуха». Только теперь врагом была не агрессивная птица, а могучее, древнее как мир существо, напитанная энергией субстанция. Впрочем, и Вован отнюдь не перепуганный мальчишка в сланцах.

— За Порядок! — произнес он сквозь зубы, и устремил агрегат в очередной туннель-артерию.

Ему ещё дважды встречались откушенные серебряные головы, жрущие Стража изнутри, подобно огромным паразитам. Учитывая ограниченную видимость вокруг Сеятеля, Полпорядка подумал, что их должно быть гораздо больше. На одну навалился коготь, как близнец похожий на переподчинённого экстрасенса, и долбил длинными ударными лапами. Другая в одиночестве глотала медовую плазму и росла в длину, вытягиваясь шеей, пока не порыжела и не слилась со стеной, тогда затихла и потонула.

В мельтешении форм и структур время для Вована совершенно остановилось.

Вдруг он увидел неуместное чёрное пятно. Это была не структура, не полость, не силовая ёмкость или уплотнение, а нечто неопознанное. Ещё не виденное ни людским глазом, ни янтарным. За ним неподалёку нашлось второе, подобное Вован аккуратно объехал пятна стороной и заметил, как они слились воедино. Тянуло от них пустотой, патологией, энергетическим голодом, словно не шли силовые потоки по всему гигантскому телу Вертухая. И всё изменилось в одно мгновенье — янтарная плоть Беспредела, вся его сердцевина, мгновенно почернела, опустилась тьма, прорезаемая короткими вспышками молний. Крутящийся бур больше не выхватывал радужного света — всё потонуло в этой тьме, в том числе и Сеятель с его водителем.

— Го-о-олод!!! — грянула тьма вокруг него, да так, что людское ухо заложило.

Каждую клетку тела Вована пронзило страхом, когда он понял нутром, что случилось.

Серебряный змей был неПравильным. С нарушенными структурами носителя. Больным. Древний Страж поглотил чужой бесПорядок, переподчинил чужой хаос, но и сам подчинился его внутреннему голодному зову. Победил в битве и потерпел поражение. И раньше Вертухай жил по Беспределу, а теперь и вовсе усугубился. Теперь тьма сосала энергию отовсюду, где только могла, пожирала саму себя и росла бесконтрольно и бессмысленно. Сусанна окончательно съехала крышей, и без того протекающей.

— Когда у бабы крыша ржавая — в подвале всегда мокро, — не к месту вспомнил и произнёс Вован.

К счастью, в Сеятель она до сих пор проникнуть не могла, и Вован наослеп мчался вперёд, пытаясь вспомнить, как ветвился силовой канал. Иногда утыкался в твёрдое, тогда сдавал назад и вбок, стараясь выбирать места помягче. Постепенно он заметил, что вспышки молний направлены в одну сторону, тянутся в одно единственное общее место, и развернул агрегат туда же.

Что-то забрезжило впереди и людской глаз разглядел искристые узнаваемые очертания. Искомая сердцевина походила на огромное насекомое, гигантскую самку богомола размером с целую вселенную. Полпорядка закрыл людской глаз и уставился янтарным. Это не был коготь, не какая-то поглощённая сущность, да и вообще богомол не существовал в прямом смысле слова, нереальный, сплошь сотканный из силовых линий и контуров. Энергетический. Каждой лапой он тянул молнии из тьмы Беспредела, шевелил жвалами и сам себя пожирал, питался. Сердце ёкнуло: кажется, он нашёл пресловутую точку сборки.

— Слава тебе, Правило, — пробормотал Полпорядка, направляя бур в раздутое силовое брюхо.

Сеятель трясся, несясь вперёд, но богомол не приближался.

— Да что ж такое⁈ — рявкнул Вован, бросил взгляд на аккумулятор и обомлел — осталось одно деление. Ему банально не хватало энергии, Сеятель потратил её на твёрдых структурах да в вакууме. Заряд сел, второго запасного аккумулятора не было. Бур крутился лишь на собственной энергии Порядка, а на рывок машины Вован уже не спромогся — сам предельно выдохся.

Разочарованный, он сбросил каску, без сил уронил людскую руку на панель управления и положил на неё голову. Всё было напрасно, он застрял. Никакой интеграции в новый мир Порядку не светит. Даже смерть в бою он не примет, убивая собой Беспредел, а сгинет без следа в общем хаосе обезумевшей плоти, когда остановится бур.

Только сейчас Вован понял, насколько выжат. Он правильно думал прежде: не можешь окончить — не стоит и начинать. Не надо пытаться. Зачем бессмысленно рыпаться? Не хочешь пизды огрести — не лезь на толпу. Лучше б и дальше держал квантовый забор своей зоны, тогда бы смог спасти людей. А теперь и люди сгинут, и сам Вован.

Усталость накатила неумолимо, как оползень с карпатской горы, как сель, волокущая грязь, валуны, валежник. Мозг был перегружен, человек, которым Вован по слабости своей янтарной плоти оставался — невероятно вымотан. Он отчаянно нуждался в отдыхе, хотя бы крохотном. Глаза слиплись, людской и янтарный. Полпорядка провалился то ли в сон, то ли в чёрный, как окружающая тьма, обморок.

А может быть и умер.