Глаза едва открылись, чтобы снова сомкнуться от усталости. Жёсткая и мокрая шерсть отвратительного недавно монстра казалась такой родной и тёплой, — не поднималась бы. Может, это путешествие измотало, изменило Каа? Незажившая ещё рана, оставившая глубокий шрам? Нет, это сделал малыш. Там, в увечном цефалоте, он запел — и Каа нутром ощутила родство с серебряным монстром, восставшим из многолетней спячки. Он издал новые звуки — и людоед с головой ветерка облизал их обоих, покорно позволяя на себя взобраться. Уродство на щеке каждой волосинкой тянулось к монстру, словно было его частью, и Каа расслабилась, позволяя телу стать таким, как оно хотело — подобным, серебряным. А затем погрузилась в усталую дрёму, порой выныривая, а порой наблюдая обрывки цветных изящных снов, в которых стаи рыб скользили по дну, суетились крабы, колыхались водоросли и огромные ящеры ловили добычу. Это были его сны, монстра.

Опустились сумерки, вечер облачил в густой сизый саван мёртвое озеро и берег, устеленный навеки уснувшими зверями. Сквозь ресницы Каа видела, как маленький Крошик уложил Катерину с учителем. Он оказался таким сильным, что один справился со всеми ними, и продолжал справляться. Он изменился, стал уверенным и твёрдым, как скала. А может всегда таким был, просто не показывал?

— Капитолина, — позвала мать, и Каа приоткрыла веки, в её сердце шевельнулось болезненная радость и уверенность, что уж теперь-то всё будет хорошо.

Мама стояла над ними с монстром и улыбалась так, словно пришла будить её в школу в те славные времена, когда ещё не было уродства, а лишь они с сестрой и Серым. Как мама нашла её? О не-ет, она слаба, а значит в опасности… Каа широко распахнула глаза и уставилась на Крошика.

— Капитолина, — повторил он. — Ты должна кое-что сделать.

— Конечно, — кивнула Каа. — С радостью.

— Мне ну-ужен кусок твоей плоти.

— Что⁈ — она окончательно проснулась.

Он стоял совсем близко, и был серьёзен, даже суров. Не шутил, как обычно, не гримасничал, смотрел важно и сосредоточенно, с безразличием, нетерпением, равнодушием. Словно неприятную работу работал, как полицейский или судья. Нет — судия из богословских книжек отчима.

— Ты взяла то, что не было твоим по праву-у рождения, — строго продолжил он. — Ты получила сок запретной у-улитки. Экстракт Хранителей. Разве мать тебя не у-учила, что за всё приходится платить? Мне ну-ужен кусок твоей плоти того же размера, какой ты отку-усила от Брюха Сути. Часть извергла, но часть осталась в тебе. Так отдавай взамен своё.

— Возьми, — одними губами прошептала Каа, и древнее существо кинулось к ней.

Острые зубы впились в плечо в том месте, где делают прививку. Да, впился, провернул, рванул, как сделал бы ветерок. По руке потекло горячее. Затем явилась боль, и Каа с глухим стоном сжала зубы — терпи, шифруйся, прячься. Она медленно села — голова ещё кружилась от гипнотического сна, и принялась сперва зажимать ладонью, а после зализывать ерунду, царапину. Нет, глубокую рваную рану. Испачкалась в собственной крови, но остановить не смогла, и бросила, позволяя течь вниз, по руке. Шаман отпрянул с окровавленной пастью и сплюнул кусок её собственной кожи с мясом. Затем поднял лапы и запел, обращаясь к зрителям, к земле, к далёкой скале, торчащей посреди озера, ко всему янтарному миру.

Он кланялся и приплясывал, пел и трещал, и каждая клетка тела Каа отзывалась на его движения и звуки. Сперва накатила дурнота — от кровопотери или гипноза, она не знала, и легла на серебряный бок монстра, инициировавшего её собственную мутацию, породившего то существо, которым Каа стала. Она словно окаменела, только кровь по-прежнему сочилась из прокушенного плеча. Шаман же камлал. Он плясал, трясся и скрипел, щебетал и вибрировал, преклонялся перед землёй, монстром и Каа, благословлял их, умолял, просил о чём-то неведомом и непонятном, соблазнял и обещал, и дурнота ушла: тело отозвалось радостью.

Он молился чему-то в ней, возможно, соку из легенды, и содержащий Хранителей сок, который она приняла в себя с плотью Брюха, теперь с благодарностью встречал его поклонение, откликался, ликовал, наслаждался, блаженствовал, именно его радость и повергла Каа в полуобморочное состояние. Она больше не владела собственным телом и просто смотрела на молящегося и ей в том числе Крошика. На потомка янтарного Каина, отпрыска местной Евы, вкусившей от древа жизни, соблазнившейся древним Змеем, который есть Желание и Бунт. Евы, поглотившей Хранителей ещё в стародавние времена, основательно перебравшей этих животворцев, изменяющих живое, процветающих в нём, словно в родном любимом домике. Кровь Евы вместе с соком текла в этом старом, могучем существе, как и в монстре, как и в ней самой. Ей подумалось, что раса Крошика так давно сжилась с Хранителями, что практически научилась с ними общаться на уровне звука, волны, энергии.

Именно это Крошик сейчас и делал: Каа всем уродством и всем существом ловила испускаемые шаманом волны и каждый звук, дарящий блаженство. Ей хотелось смотреть на танец вокруг камня до бесконечности, пока в глазах двоиться не начнёт, или уже начало? В самом деле, вдруг шаманов стало двое. Плясали они асинхронно, каждый совершал собственные движения, и в два голоса сладко пели о былых свершениях Хранителей, о их могуществе и силе. Каа потрясла головой, зажмурилась, а когда снова взглянула — шаманов стало четверо. Сразу четыре маленьких толстых детёныша выплясывали вокруг вырванного куска мяса, словно на утреннике в детском саду. Она с усилием отвернулась и увидела широко распахнутые жёлтые глаза Глотки Сути. Зверь проснулся. Голова его лежала на лапах, зрачки были узкими, как точки. Монстр завороженно наблюдал за танцем, уши и отростки торчали, слабо подрагивая, из приоткрытой пасти текла слюна и пованивало кислым. Учитель и стрёмная баба также молча пялились. Да весь мир, кажется, слушал и наблюдал Крошиков, утопал в магических звуках и волнах, параллельно погружаясь в вечернюю тьму.

Капли света стали сползаться к шаманам со всех сторон, словно крупные светлячки. Приглядевшись, Каа поняла, что это редкие подземные улитки с люминесцирующим панцирем. Они вылезали из-под корней, просачивались между камнями и всё тянулись, собираясь во множестве, пока четверо… Нет! Восемь шаманов не оказались в светящемся, идеально правильном кругу, будто нарисованном циркулем. Были в этом кругу также Каа с серебряным зверем и камень с кровоточащим все ещё куском плоти. Она моргнула, и больше не смогла сосчитать танцующих тел, так много их стало. Каа показалось, что все они слились в единое, гудящее звуковыми волнами, светящееся холодным люминесцентным огнём кольцо, которое крутилось вокруг неё подобно облаку электронов вокруг ядра.

Вдруг кольцо замедлилось и распалось. Один из Крошиков схватил откушенный кусок обеими лапами и потянул в разные стороны. Другие вцепились рядом и принялись тянуть, каждый к себе, не умолкая, не прекращая пляску, и плоть подалась, резиново растягиваясь в цепких лапах. Малыши расступались, разминая кусок, и он тянулся, как заварное тесто в умелых руках поваров, пока не превратился в полотнище ткани, и она была живой! Стоило кому-то из Крошиков отпустить свой край, как тот начинал шевелиться. Шаманы накрыли тканью экзоскелет стрёмной бабы, и та облепила его поверхность, затекла со всех сторон, словно жидкость, покрыла, обняла, обросла, и… Экзоскелет исчез!

— Что… — пробормотала Каа, садясь и дотрагиваясь до раны, но ощутила под пальцами лишь засохшую кровь да ещё один грубый шрам, покрытый свежим струпом. — Как⁈

Тем временем молитводействие продолжалось. С поклонами и сладким пением шаманы подняли на ноги Глотку Сути, послушную, как старый домашний пёс. Подталкивая, направляя, они повели монстра в темноту. Что-то щёлкнуло, клацнуло с тем же звуком, с каким Катерина опускала забрало, машина захлопнула нутро и монстр исчез. Крошик, один единственный, без сил рухнул на землю и мир вокруг сыто вздохнул, погружаясь в тишину и ночь.

Каа первой пришла в себя, стряхнула дрёму и вскочила на ноги. Она бросилась к тому месту, где исчез серебряный зверь, и ощупала невидимый в темноте экзоскелет. Он никуда не делся, просто спрятался точно так же, как делала она сама, стал мягким и нежным на ощупь, как девичья кожа. Он и был покрыт кожей! Её собственной, искусственно выращенной. Внутри порыкивала, шевелясь, запертая Глотка Сути, но сдвинуть машину с места не могла — просто не умела, и устойчивый экзоскелет слабо трясся на месте.

— Это чёрте что! — воскликнула Катерина, приближаясь. Она была на голову выше Каа и в два раза шире. — Я чуть не обосралась от страха. Малая, ты как?

— Нормально, — буркнула Каа, опускаясь на корточки рядом с безвольным тельцем Крошика.

Прислушалась — малыш дышал. Он просто спал, в край измотанный. Даже похудел и, кажется, подрос. Она положила шамана на землю и стала собирать расползающихся глубинных улиток, чтобы оставить хоть немного света.

— Что дальше? — спросила Катерина, ощупывая собственный экзоскелет с заключённым внутри монстром. — О блядь…

Рядом с ними стоял бледный как смерть учитель. Цефалот на его макушке за время камлания вырос размером с саму голову. Выглядело это крайне странно, словно он собрался на карнавал в чудовищной шляпе, либо мутировал, отрастив дополнительную часть тела. Крепко закрытый в ночное время суток, с первыми лучами солнца паразит распахнётся и несчастный Натан умрёт. Учитель доживал последние часы.

Но Катерину поразило не это, она смотрела куда-то поверх обеих его голов, в темноту, на дальние неровные зубцы древнего леса, чернеющие на фоне усыпанного звёздами неба. Затем взяла из рук Каа светящуюся улитку и, как следует размахнувшись, швырнула вверх. Не только Хранители янтарного мира откликнулись на песню Крошика. Огонёк высоко взлетел и пошёл на снижение. В его слабом, неровном свете Каа увидела чудовищно разросшийся плазменный гриб, субстанцию N, проклятую плазму. Янтарную плоть, потоком текущую в их сторону.