Перепрыгивая каменные завалы и ямы со зловонной стоячей водой, на бегу подныривая под торчащие из обрушенных стен куски металла, Рахель мчалась по длинному подземному туннелю, с орущей добычей подмышкой, с языком наперевес, и ликовала, ибо дело было сделано. Осталось с честью вернуться в Гору! Да, без маски, придётся соврать про её потерю, однако с хумой. Пространство позади неё визжало, выло и гремело магией древних хумусов. Эти резкие звуки сводили с ума! Но они же подгоняли не хуже плети.

Там, на станции, когда Рахель убегала с законной добычей, петляя между их странными и неуютными наружными домами, черепашники магией оживили металлических зверей. Те догнали её и напали — вцепились в ноги металлическими пастями. Выплюнули крепкую паутину — еле увернулась! Нельзя было позволить хумусам поймать её, отнять добычу, снять чешую со шкурой вместе! Одному зверю она врезала свободной рукой прямо в жёлтые хрупкие глаза, да так, что осколки брызнули и дым пошёл, а зверь издох на месте. Второго сбила ударом хвоста, наступила на лапу, укусила за вторую и с лязгом разорвала пополам. Был он твёрдым, как любой металл, и прежде чем издохнуть с горелой вонью, ужалил Рахель в плечо, плюнул внутренним огнём, оплавившим чешую и плоть до кости. Защищая хрупкую самочку собственным телом, вторым, целым плечом, она ударила в преграду из прозрачной слюды и громко закричала от сотен невидимых шипов, болезненно впившихся в тело. К счастью, чешуя смогла защитить Рахель от магии хумо, наверное, убившей бы кого другого. Она надавила всем весом на прозрачную преграду, толкнула себя вперёд, сквозь неё — и пекучая слюда порвалась, как мягкая паутина. Пропустила!

Ни секунды не раздумывая, Рахель разбежалась и прыгнула с края панциря, сгруппировано упала и покатилась по траве, свернувшись жёстким пружинистым комком вокруг орущего младенца, на трёх конечностях пустилась вскачь и скрылась в руинах мёртвого города прежде, чем черепашники подбежали к порванной ограде со своим магическим оружием, таким же, как у того, убитого внутри.

Она мчалась вперёд, пока резкие звуки позади не прекратились полностью и ухо их больше не слышало, лишь тогда пошла быстрым шагом. Рана в плече болела и сочилась кровью. Кровавый след — ай как плохо! Кто угодно выследит. Рахель соскребла лишайник с камней и заткнула дыру. Дважды поменяла, пока кровь остановилась. Вся шкура пекла огнём после мерзкой слюдяной ограды, несомненно, тоже магической, но младенец был в полном порядке, ещё старый Абрра говорил, что громкий крик — такой же верный знак здоровья хумуса, как жёлтый круг с чёрными треугольниками — знак яда в воздухе. А вот и он виднеется у обваленных каменных ступеней. Весь ржавый, но различимый — ради-аци-я. Из провала наверху сочился свет и свежий воздух. Рахель остановилась рядом с этим знаком, перевести дух, и встряхнула младенца.

— Тише, с-скотинка! — сказала она. — Молчи-и…

Самочка не унималась. Сжатые в кулачки ручонки тряслись, высовываясь из термухи, в которую она была завёрнута. Рахель так и достала её из прозрачного яйца — упакованным свёртком.

— Чего ты не умолкаешь? — с гневом спросила Рахель и тряхнула как следует, только вызвав новые вопли.

Она ловко проникла в ползучий город хумусов, убила самца, который мешал инициации, убила магических зверей, не дающих уйти, но против настойчивого и резкого крика была бессильна.

— С-сука-мать! — грязно выругалась Рахель и прикусила язык.

Не хватало вызвать гнев Змеи-Праматери. Нет, помощь богини пришлась бы кстати! Она вспомнила, как старая общинная хума носила своих детёнышей, прижала добычу к животу и стала держать тем же образом. Ничего не помогало — самочка не затыкалась. Термуха на её спине намокла и остро пахла испражнениями, может, поэтому она кричала на всё подземелье? Осторожно, стараясь не поранить маленькое животное когтями, Рахель развернула мокрую термуху и сердце замерло у неё в груди, а кровь застыла в жилах как от холода, хотя в туннеле было и тепло, и влажно. Не веря своим глазам, Рахель даже язык высунула, но картина не изменилась. Маленький пенис с мешочком под ним никуда не исчез. Долгие старания, обожжённая чешуя и рана в плече, затрудняющая бегство, оказались напрасны — самцы в общине имелись, основной, старый и запасной, юный, это самки вывелись. Отец велел принести самку. Рахель не справилась, она не выполнила условия, потому что украла проклятого самца!

— С-сука-мать… — в отчаянии повторила Ра, презрительно бросив зловонный орущий свёрток на камни, рядом со знаком. — Эти пс-совы младенцы в термухах все одинаковы!!!

От удара о камни дыхание хумо перехватило и плач прервался, сменившись тихим всхлипыванием. Рахель смотрела, как шевелится в мокрой термухе это хумо, и чувствовала, как в груди разгорается ненависть и к нему, и ко всей её неудачной жизни. Возвращаться за самкой было немыслимо, смерти подобно. Их много, они опасны, Рахель видела магическое оружие и металлических зверей. Наверняка пс-совы черепашники как следует подготовились к повторному визиту, да и рана измотала Рахель. К Горе бы найти дорогу! Инициация провалена.

— Прос-сто с-съешь его, — сказала она вслух, прикидывая, что младенец, пожалуй, уместится ей в рот целиком.

И должен быть ох каким сочным, а Рахель давно нуждалась в полноценном обеде. Язык заходил между губами, оценивая хумо.

Чуткое ухо уловило неправильный звук за спиной вместе с языком, почуявшим чужое присутствие и дыхание. Из-за воплей младенца и поднятой им вони Ра ничего не почуяла раньше. Она развернулась в прыжке и сразу упала на четвереньки, хоть плечо и болело — пс-с с ним. Упёрлась ногами и хвостом для прыжка как раз вовремя, до того, как незамеченное огромное насекомое напало.

Мотылёк размером с две Рахели, белёсый и пушистый весь, от головы — до краешков крыльев, более лохматый, чем самый волосатый хумо, весь шерстяной, как вымершие звери на каменных табличках скотского лекаря, выполз из сырой тьмы туннеля. Круглые сетчатые глаза, огромные, как глиняные миски, взирали на детёныша, роскошные усики, похожие на подземные цветы, качались. Был он красив по-своему и удивительно мил, если бы не огромный рот, усеянный круговыми острыми зубами в несколько рядов, и лапы, уже занесённые для удара. Бесшумный подземный убийца нацелился на её крикливую добычу. Гребень на затылке и спине тут же встал дыбом, а сознание заволокло тупой и беспричинной злобой.

— Моё! — сквозь зубы сказала Рахель, вложив в одно это слово всю ненависть к верхнему миру, проклятой бескрайней Степи и несправедливой судьбе.

И прежде, чем мотылёк напал — ударила сама, как на борцовом ринге, только без правил и зрителей. Бей первой, — говаривал отец. И она вцепилась в бесшумного убийцу со всем бесстрашием и яростью истинной дра. Она кромсала его зубами и отскакивала, рвала когтями и уходила из-под ответного укуса челюстей. С рычаньем она сломала ему переднюю лапу — и в тот же миг остальные лапы оплели её тело, а круглый рот приблизился к боку. Рахель изо всех сил прижала чешую, чтобы стать скользкой, извернулась и подставила под хищный укус-присоску спину с растопыренным гребнем. Круговые челюсти насекомого беспомощно заскрипели по твёрдой как камень чешуе. И, пока он елозил по ней зубами, рассчитанными на более мягкого зверя, Рахель снова извернулась всем телом и сама вгрызлись в головогрудь, игнорируя то, как мерзко тычутся в глаза и нос густые волокна пушистого покрова. Впилась и когтями — не оторвать. Всей пастью она хватанула раз, и другой — уже влажную рану, вырывая куски хитина и влажной плоти под ним. Насекомое затрещало и хватка жёстких лап исчезла. Теперь оно отталкивало Рахель, било крыльями, поднимая пыль, хлопья лишайника и каменную крошку, пыталось уползти. Не-ет, не уйдёшь! Гортанно крикнув, она рванула за крыло и то повисло. Рахель набросилась сверху вцепилась всеми конечностями в пушистое тело и грызла его, пока мотылёк не затих.

Ещё задыхаясь от боя, она стала жевать сухую и горькую плоть поверженного противника. Первая большая добыча на вкус была хуже всего, что она ела в своей жизни, горче лечебных грибов и твёрже кореньев. Зато в конце брюшка нашлись яйца, те были хороши и славно освежили. Ребёнок отчего-то молчал, кажется, подох, зашибли в бою. И пс-с с ним! Одной проблемой меньше.

Пользуясь когтями, чтобы аккуратно подцепить, осторожно придерживая ртом, чтобы не порвать, она постепенно сняла с мотылька шкуру, причём сделала в ней минимум дыр! Снимать шкуры её научил тот же старый Абрра. Теперь у Рахель будет собственная термуха на обратный путь! Она набросила шкуру себе на плечи, двумя краями завязав на шее.

И только закончив все дела, вернулась к знаку яда и младенцу под ним. Ничего он не подох, а спал, видимо, вдоволь накричавшись. Грудка поднималась и опадала. «Ладно, съем его потом, когда проголодаюсь», — подумала Рахель. Подняла теперь голого хумо, прикрыла краем шкуры и пошла искать место для ночлега.

Она нашла пещеру, в которой, кажется, и обитал её недавний противник. Здесь всё было покрыто помётом, полным костей мелких животных, и клочьями выпавшей шерсти, такой же, как на её термухе. Рахель собрала в кучу эту шерсть, улеглась на неё сама, и добычу под бок умостила, чтобы ни единый хищник не украл пусть паршивую, но собственность. Свернулась вокруг него кольцом, как всегда спала, и только теперь заметила, какой он тёплый. Раньше этого не чувствовалось из-за мокрой термухи, оставшейся где-то в туннеле. Каким восхитительно-горячим оказался этот младенец, словно внутри него жил маленький собственный гейзер, которого у самой Рахель не было. Она прижалась ухом к голому животу и услышала, как внутри горячего тельца бьётся Сердце его мира. «Может отец разрешит его оставить себе?» — подумала она. Нет, не разрешит. Дома хумусов держать настрого запрещалось, только черепах. Да, когда-то у Рахель была своя черепашка по кличке Принц. Много лет прожил её Принц, а когда подох, она так горевала, что даже отказалась его съесть. Ах, как жаль, что теплокровных людей в жилых пещерах заводить нельзя! Нагретая внутренним теплом его чистой крови словно маленьким солнцем, Рахель уснула так хорошо и сладко, как в жизни своей не спала.