— Ехал кочевник лихой на восток! В нору забрался на водки глоток! — запел было Наг, чтоб хоть как-нибудь поднять собственный дух, но Горын повернулся и бросил из-под капюшона:

— Прекрати. Звук мерзок.

Не без того, увы. Гитара-то разбита, а домбра лежала в его поклаже, в лагере, а лагерь был незнамо где. Не надо петь — и пожалуйста, как скажете, панатаманское вашество! Баба с возу — верблюду легче. Наг засунул многострадальный инструмент в чехол, оттуда же достал распоследний белковый батончик. Больше у музыканта никаких запасов не осталось, и если Горын не найдёт беглецов в ближайшее время — Нагу придётся голодать и жевать траву с Бурлеем за компанию.

После крушения летучей рыбы улетели в южные степи червивые гордецы, следует признать — действительно крутые воины, а Дети Ветра разделились: одни разбойники вернулись схоронить взятый груз, чтоб Горын потом перепродал задёшево, кому надо — тот возьмёт и краденное, тем более, по бросовой цене. Как ни крутил и ни прикидывал Наг, даже самая дешевая цена означала жирный куш всякому участнику набега. Глядишь, и ему кусок перепадёт, ошейник-то рабский музыкант уже давно не носил, вместо этого стал получать небольшую долю навара. А учитывая то, что с Горына кормился не один купец, атаман вполне мог и тендер объявить на лучшую пропозицию. Другие разбойники задержались заметать следы — обильно полить тлиным жиром да сжечь дотла место катастрофы с трупами, чтоб шахтарские дознаватели опосля ничего не нашли кроме пепла. Эта группа теперь следовала за атаманом по едва приметному следу Бурлея да по шарикам евойного помёта. Всё добраться до них не могли, ибо Горын и не ждал своих бойцов — очень спешил и гнал верблюда вперёд. Сперва до капсулы эвака, которую успела облюбовать паучиха, усеянная детками с кулак размером. Тьфу, мерзость! От неё — к развалине из трёх стен, с холодным давно кострищем. Здесь слезли и отпустили пастись Бурлея, первым делом тот нашёл выемку с грязной водой, сунул в неё морду и выхлебал до дна: Наг слышал, как скребут по бетону жвала. Рядом с остывшими углями валялась пустая консервная банка из-под чужого перекуса. Вслед за этим сразу нашёлся справный походный рюкзак — первое реальное свидетельство того, что Горын верным следом шёл, как гончая — были когда-то такие звери, цеплючие навроде пс-са. В распотрошенном рюкзаке атаман нашёл какие-то инструменты, шерстяные одеяла для холодной ночи, зажигалку, бутыль воды и белковых тюбиков для супа — обычной пищи путешественников.

— Пацана манатки, — обнюхав инструмент, кивнул Горын и ухмыльнулся.

В ковыле валялся тёплый плащ мехом внутрь, очень хороший, новый совсем, на нём разбойник надолго залип: втягивал воздух раздутыми ноздрями и щупал языком. Потом потёрся мордой в шрамах. Супружницы, стал быть, вещицу нашёл. Да только сами беглецы как сквозь землю провалились.

— Никто из с-степняков по доброй воле не брос-сит с-скарб, — задумчиво произнёс Горын. — Здес-сь вс-сё для жизни.

Он снова поднёс к носу меховый плащ и глубоко вдохнул его запах.

— Кто-то их перехватил…

Атаман ещё раз перетряс рюкзак.

— Мас-ски нет…

Горын сбросил свою хламиду и снял кевлар: догола разделся. Он оставил Нага у развалины и обошёл округу, оглядывая и обнюхивая широкие, расположенные далеко друг от друга вмятины в траве. Наг смотрел, как легко и быстро движется в ковыле огромное тело атамана, как отблескивает в закатных лучах чешуя и топорщится слабо отросшая после химических ожогов грива, как тот принюхивается к ветру, а язык мелькает между зубов, пока Горын не упал на четвереньки, не пустился вскачь, сам как зверь, и не скрылся из виду. Ушёл атаман так далеко, что Наг с Бурлеем даже встревожились, но к темноте вернулся на своих двоих, с тушкой козы через плечо, велел Нагу собрать помёта да костёр разжечь, а сам свежевать уселся.

— Я знаю, где они, — откусив и проглотив огромный кусок полусырого мяса вместе с костями, сказал Горын. — И кто их забрал. Я с-сказал, что найду их, и нашёл…

Тогда то Наг и поел крайний раз, дай боги — не последний. Когда на Степь опустилась холодная ночь, они закутались в найденные пледы и задремали у горячих ещё углей. А утром привязали к седлу найденные вещи и продолжили погоню, ох, косточки несчастные! Иногда Нагу казалось, что-либо верблюд падёт под ними, либо сам Наг откинет хвост и ноги, но Бурлей держался, и он держался тоже, хотя измотали скачки, нервяки и страхи.

Наконец вдали показалась крохотная точка, и эта точка двигалась. И чем ближе подбегал Бурлей, по бокам которого Горын как сумасшедший колотил пятками и хвостом, тем больше росла она в размерах, пока не превратилась в черепаху из старых биотехнологий репти, волочащую город на своём панцире. Станция научников! Большая Га, кажись, называлась. С неё всё и началось в беззаботной жизни Нага, неужели ею и закончится?

Как вчера помнил, хоть шестнадцать лет прошло. Он сидел в какой-то норе оседлых кочевников, брынчал на именинах хозяина, что ли. Услышал, как земля мерно вздрагивает, выскочил посмотреть на эту невидаль, пока хозяева, наоборот, прятались в погреб — вдруг завалит. Не наступила станция — протопала мимо. У Нага аж дух захватило от размера громадины, от толщины её ног-колонн, от красок и блеска наружного города, обтянутого тонкой защитной сетью. И шла она — ушам своим музыкальным не поверил! — с мелодичным тонким звоном, словно повсюду на ней висели тысячи маленьких колокольчиков. Даже крохотные белые фигурки черепашников Наг видал издали. А потом дикая девка на него и выскочила как пс-с из преисподней, совершенно голая, вот как Горын на охоте, лишь на лбу блестел золотой респиратор. И от этого блеска совершил Наг огромную ошибку, превратившую легчайшую жизнь музыканта в череду унижений, грабежей и налётов.

Приближаться Горын к черепахе не стал, а, благо шла махина неторопливо, обошёл её по широкой дуге и вырвался вперёд так далеко, что черепаха снова стала точкой.

— Что будешь делать, атаман? — спросил Наг.

— Яму бы вырыть на пути, — прорычал Горын, — да кольями ос-снастить. Жаль, помощников нет! Залезу по ноге.

— Тебя ж застрелят, либо пленят! Подожди ребяток наших…

— Многие нападут — тревога начнётс-ся, а один пройдёт там, где тыс-сяча не протис-снется, — пояснил Горын, сворачивая в трубку парус.

Послушный атаманскому пинку Бурлей залёг в ковыль и, накрытый маскировочной сетью, превратился в кочку. Горын с Нагом спрятались за его хитиновым крупом и достали бинокли.

В волнении Наг приник к своему одноглазому помощнику, по давнему обычаю размышляя, как бы самому уцелеть, если начнётся треш-пакет, а что начнётся — он не сомневался. Думал, как бы не попасть под пули охраны, а также о том, что, может, уж здесь-то Горын и найдёт конец. Ведь, сколько верёвочке не виться, а целый город в одиночку атаман пока не брал.

— Погонишь Бурлея следом, — произнёс Горын, вкладывая Нагу в руки собственное оружие и снимая мешавшую, очевидно, одежду. — С-скачи за с-станцией с-сколько хватит духу. Дело с-сделаем — положу тебе бригадирс-ский куш. Ес-сли не вернус-сь до утра — езжай к нашим, и помни, что мес-сть — равно с-справедливость.

— Будет выполнено!

А может всё и сладится, удачливый Горын не раз доказывал, чего стоит. Воодушевленный Наг забросил за плечо оружие и прилип к биноклю. И как раз вовремя! В поле зрения показалась черепаха, словно и не расстались они с нею в жаркий полдень. Теперь станция шла прямо на них. Однако, воинской удачи атаману не понадобилось. Огромная махина приближалась с тупой неумолимостью рока.

Но теперь с нею было что-то не так…

Биотехногенный монстр плелся нетвёрдой поступью, заплетаясь в собственных ногах. То колени подгибались и черепаха едва не заваливалась вперёд, то вновь выпрямлялась, чтобы криво двинуться дальше, и научный город на её горбу, ещё недавно гордо блещущий стальными антеннами да солнечными панелями, выплясывал джигу. Теперь при каждом рывке черепахи он сыпался. Ломались антенны, бились стекла, куски кровли и стен летели вниз, пробивая и сметая ограду, осколки падали в Степь, и вместе с ними порой падала и крохотная фигурка. Черепаха кричала десятками людских голосов, как бешеные надрывались её колокольчики, грохотала земля от тяжёлой, неуверенной поступи, всё вместе создавало неритмичную адскую музыку, словно десяток пс-сов играл и пел на душах грешников, пронзаемых льдом. Разрозненный, неясный этот крик постепенно рос, приближаясь вместе с издыхающим, очевидно, монстром, последним в своём роде. Грива встала дыбом на затылке Нага от ужаса перед видом надвигающегося воплощения смерти. Горын поднял верблюда и вскочил в седло, Наг змеёй скользнул ему за спину, Бурлей напряг все три пары длинных ног, готовый бежать со всей прыти в любую сторону. Да только Горын не сдвинул скотину с места, словно прирос.

— Панатама-ан, разда-авит же-е! — не выдержав, заверещал Наг, теребя его за локоть. — Скачи куда угодно про-очь!

Горын даже «заткнись» не бросил, он не отрываясь смотрел на приближающийся город.

Большая Га была теперь так близко, что голым глазом стали видны распахнутый беззубый рот, огромные чёрные глаза, каждый размером с подземный пруд, вислые кожаные складки на её длинной шее. По этим складкам кто-то полз, маленький и тёмный. Если Большая Га оступалась и вздрагивала всем телом, тёмная фигурка вонзала в кожистую шею кривую свою саблю и падала ничком, цепляясь за эфес. Человечек дважды чуть не сорвался, когда заваливались передние лапы, но удержался и продолжил движение, с каждым своим шагом жаля издыхающего монстра подобно осе. Укол, ещё укол. Человечек подтягивался, цеплялся, упрямо полз вперёд и вверх, за ним тянулась лестница глубоких порезов, и каждый извергал поток крови, стекающий вниз. Черепаха шаталась, домики роняли черепицу и стенные блоки, но человечек при всяком рывке успевал воткнуть свою саблю в кожаную шею и удержаться. Биостанция кренилась — он прилипал всем телом к длинной израненной шее. Она выравнивалась — упрямый наездник вскакивал и дальше полз прямиком к голове, огромной, словно дом. Вот уселся на затылке, чуть не сорвался от нового рывка черепахи, запавшей на правую переднюю лапу, однако успел вонзить своё оружие в плоть и та вошла по рукоятку прямо в кость! Он переполз на лоб и там распластался.

Тряская тень черепахи наползала на музыканта с его суровым хозяином, лишенным любого чувства самосохранения.

— Горын, что же ты стои-ишь⁈ Раздавит нас как гулящая девка кладку-у!!!

Наг сам замолотил пятками по бокам верблюда, понукая бежать с дороги чудовища, но проклятая скотина слушалась только узды атамана и стояла как вкопанная. В фасеточных глазах Бурлея отражалась сотня маленьких черепах, затем пятьдесят, затем десяток, пока не осталась одна, закрывшая кровавое закатное светило своею длинной пляшущей тенью. Степь подёрнулась власяницей вокруг Нага.

— Она мертва, — сказал вдруг Горын раздельно сквозь грохот и звон рушащегося города, который, сотрясая землю, полз прямиком на них.

— Пока ещё жива, и нас разда-ави-ит!!!

— Рахель мертва. Моя жена.

Наг так удивился, что затих.

— С чего вдруг?

— А что иное могло его ввергнуть в ярос-сть подобной с-силы?

Наг присмотрелся, и — о пс-с! Узнал отчаянную фигурку, прилипшую ко лбу монстра. Это был людской мальчишка, выкормыш атамановой сестрицы, её грелка и питомец, как тот медведь, коего Горын держал. Впервые Наг увидел пацана в фармкопи, у ринга, где стервец истыкал ножом бригадира, а потом на свадебке, когда тот самого атамана угостил охладителем и украл новобрачных.

— Конец ушлому нормису, — философски заметил музыкант.

— Погоди-и, — протянул Горын, не сводя тяжёлого взгляда с кровавого действа. — Он хоро-ош!

Может, парень и был хорош, но явно выдохся. Он всё замедлялся в своём движении и на морщинистой складке века застрял, отдыхая. Но вот Большая Га опять подняла голову вверх, он собрался с силами и, шатаясь, встал на ноги. Наг готов был поклясться: только что в его руке была кривая сабля, которой он колол и резал биостанцию, и совершенно пропустил, в какой момент пацан достал откуда-то копьё, сплошь из цельного металла, длиною метра в три. Как так-то⁈

Он вздёрнул руки над собой, размахнулся из последних сил, и вонзил копьё в черепаший глаз. Копьё пробило чёрную слизистую, глаз треснул и проглотил в себя наконечник. Черепаха разинула рот в беззвучном крике и повела головой по широкой амплитуде, чтоб стряхнуть кусачую тварь. Безрезультатно! Парень оскалился, гортанно закричал и всем весом навалился на копьё, по основание вгоняя его в чёрное озеро глаза.

— Да он прекра-ас-сен! — пробормотал Горын, и в голосе его читалось неподдельное восхищение по-настоящему хорошей вещью.

Передние ноги черепахи подломились и она завалилась вперёд. Шея ослабла, плоская башка грянулась оземь, взметая в воздух пыль и мусор, взрытую землю и сухой ковыль, да так, что не держись музыкант за Горына — сбило б и его. В последний миг перед ударом пацан хотел спрыгнуть, но попросту свалился с этой головы куда-то вниз. Задние ноги ещё сделали несколько шагов, и труп гигантского монстра продвинулся вперёд, вспахивая глубокую борозду, но вот подкосились и они. С лязгом и грохотом Большая Га распласталась на пузе. Как карточные домики сложились и осыпались башни научного города, осталась груда развалин, устлавших панцирь. На уцелевшем куске стены, торчащим как одинокий зуб во рту старика, виднелась надпись: «Вечная».

— Память, — пробормотал Наг.

Распахнутая беззубая пасть степного гиганта замерла в метре от Бурлея, нервно переступавшего ногами. В последний раз звякнул от ветра и навеки затих одинокий колокольчик. Атаман ощупал воздух языком, тронул поводья, и верблюд пошёл вокруг павшего монстра. Наг обнаружил, что случайно испражнился под себя и поспешно стряхнул с седла экскремент. Горын что-то выискивал в траве, точнее кого-то, и нашёл.

Сумасшедший этот парень оказался жив, хоть и слаб до немощи, оглушённый после падения. В разорванной одежде, весь покрытый кровью, даже длинные волосы висюльками слиплись, он сидел в траве, раскачиваясь из стороны в сторону, обеими руками накрыв чумную свою голову и бессвязно бормоча. В одной его руке была зажата небольшая трубка, словно рукоять с какой приблуды оторвал. Имел парень вид и запах человека, который увидал ухмыляющийся череп под маской жизни, и которого запоздало окатило ледяной волной случившегося ужаса.

Горын остановил верблюда и неторопливо спешился, а Наг остался сидеть на месте: видно сверху было лучше.

— Адам, — произнёс Горын. — Так она тебя звала.

Парень поднял лицо. Светлым на нём оставались только белки его глаз, один из которых, впрочем, заплыл от ушиба. Кровь текла из раны у него на лбу, сочилась из доброго десятка порезов по всему телу.

— Они убили её, — сказал пацан, с трудом вставая. — Единственную мать, которую я знал!

Шатало его во все стороны, но на ногах держался. Горын одобрительно кивнул.

— Ты с-справил тризну как дос-стойный с-сын. Я бы не с-справил лучше. Подойди, мальчик. Не бойс-ся, я не зол.

И в самом деле, грива атамана спокойно лежала на плечах, только парень и шагу навстречу Горыну не сделал. То ли боялся — и правильно делал, то ли попросту не мог.

— Они её выпотрошили и бросили в тележку для отходов! — продолжил он. — А яйца залили уксусом!

Грива дёрнулась, но тут же вернулась на место. Горын не сводил взгляда с парня.

— Я смотрел и думал, что даже похоронить её не смогу!

— Хвала Праматери, ты пос-строил царс-скую гробницу, — атаман кивнул на мёртвую как камень, покрытую развалинами гигантскую черепаху.

— Это были мои сродники! — хрипло выкрикнул парень, снова хватаясь за голову.

— Не-ет, мальчик! Нет. Они — никто. Тебя рас-стили как дра. В тебе бьётся с-справедливое с-сердце, я вижу воина Горы по духу, пус-сть и не по крови.

Горын сделал осторожный шаг. И ещё один.

— Не цепляйс-ся за с-скотское тело, как за пос-следнюю с-спичку холодной ночью, — продолжил он на шипящем древнем наречье.

Парень широко распахнул глаза, словно впервые его увидел, или только сейчас понял, кто возвышается над ним.

— С-сродники, — Горын презрительно кивнул на мёртвый город, — хотели от тебя покорнос-сти и пос-слушания. Они ожидали возвращения бес-сконечного долга, с-смирения, с-страдания, терпения! Но я не жду от тебя покорнос-сти, а предлагаю с-свободу.

Голос этого дьявола, этого поистине библейского змея стал тише, и Наг всем телом подался вперёд, чтоб услышать до последнего слова весь яд, который атаман лил в эту слабую пока и юную голову.

— Я не с-солгу тебе о мнимом равенс-стве и с-справедливости, — продолжал тем временем тот. — Ес-сть с-сила, воля, и тот порядок, который ус-становишь ты, ес-сли хватит решимости. Я видел, как ты с-сражался: в пылу боя ты забыл о с-скотских правилах и запретах. Ос-стались только ты, твоя ис-стина и твоё право мес-сти.

— У тебя… — пальцем в кровавых струпьях парень указал на грудь Горына, — полоски рыжие. Как у неё. Окрас похожий…

Его рука безвольно упала.

— Мы с Рахелью одного рода. Поверь, Адам, я тоже её любил, — подходя к нему вплотную, заверил атаман. — На с-сколько с-способен. Но речь с-сейчас о тебе. Вс-спомни, как тлела ярос-сть под твоей кожей, когда ты дал с-себе с-свободу — и победил.

— Я убил всех академиков! — прошептал парень. — И разбил камень вроде Сердца Мира. Но черепаха всё жила, даже без камня, и я полез её добивать…

— И что же? Ты не пал, а пробудилс-ся. С-скоты говорили тебе: «Подчинись». Но я говорю: «Возьми с-своё».

Парень, казалось, задумался, рассматривая Горына. А может погрузился в жуткие воспоминания.

— Значит, я могу делать что хочу? — по-детски непосредственно спросил затем.

— Да-а!

И тут случилось самое странное, что видел Наг не только за сегодняшний безумный день, но и вообще, пожалуй. А насмотрелся он немало! Пьяно шатаясь, Адам сделал несколько шагов. Он нащупывал ногами почву, как сумасшедший — островки реальности. Приблизился к атаману и обнял его. Положил голову на грудь, закрыл глаза, из горла вырвалось сдавленное рыдание. Наг крякнул. Он заметил, как на мгновение опешил Горын, не ожидавший тлячьих нежностей и слёз, но тут же овладел собой. Чуть подумал, словно прислушиваясь к чему-то в себе, и… потёрся башкой, треш-пакет! Челюсть у Нага отвисла, ну а ноги парня подкосились, и он бы сполз по чешуе атаманской наземь, если бы Горын не подхватил падающий ходячий завтрак, будто сродника.

— С-слезай, — велел он Нагу. — Дождёшьс-ся разъезда. Обыщите каждую кишку этой с-станции. Соберите вс-сё, что можно унес-сти, я пришлю грузовых. Ищите выживших, они нужны живыми. Найдите труп моей жёнки, привезёте.

— Понял, принял, — спускаясь с Бурлея, ответил Наг и козырнул.

Затем помог поднять в седло бесчувственное тело, только тогда и понял, что на парне-то живого места нет. Весь он был сплошной синяк, местами с дырками, и не пойми на чём держался.

— Сожрёшь, панатаман?

— Ты с-скудоумен? Он принесёт мне золота больше, чем ты в с-силах вообразить.

Бережно придерживая рукой новообретённый драгоценный актив, Горын развернул трубу косого паруса.

— Было ваше, — пробормотал он в пустоту, во все зубы ухмыляясь, — стало наше!

И ударил бока Бурлея пятками.

Сперва Наг стоя смотрел, как удаляется верблюд, затем присел на коготь мёртвой черепахи, вздохнул, и начал распаковывать гитару.