Сперва вернулись звуки: раздражённый стрёкот верблюдов и цоконье погонщиков, вслед за ними прорезался запах дыма, и лишь потом явилась боль, а вместе с ней и память: ринг, бой, проигрыш. Где она? Где мальчик?

Не открывая глаз, Рахель слушала, что происходит вокруг, да осторожно кончик языка высовывала через самую узкую щёлочку, стараясь медленно и поверхностно дышать. Впрочем, глубоко вдохнуть не получалось, она лежала избитая, как наказанный шкодливый ребёнок. Только родители никогда её не увечили — любили.

Он был здесь — пахло гормональным взрослым репти, так же сильно, как от отца когда-то. Людьми тянуло тоже, точнее, немытым хумусом. Снаружи храпели и стрекотали верблюды, перекликались многочисленные голоса, остро воняло дымом и смачно, сытно — жареным диким мясом. Болело всё тело, будто по ней паровой каток проехался. Особенно рука, хвост и рёбра.

— Вс-стань, — сказал он на древнем наречии, Ра даже вздрогнула — на мгновенье показалось, что отец зовёт, она давно забыла, как звучит старая чистая речь. — Я вижу, ты не с-спишь. Язык.

Рахель поднялась и села, стараясь не тревожить зафиксированную пластиковым гипсом руку. Открыла глаза. Оглядела увешанный коврами шатёр в стиле кочевников, с жаровней посредине, с дырой-дымоходом в куполе. Свою короткую нижнюю юбку, в которой выходила на ринг. Тугую повязку на рёбрах. Подскочила людская женщина в золотом ошейнике, обдала острым запахом пота, подмостила под спину подушку, даже улыбнулась — полная, пышная. Вторая, горбатая, поставила перед нею широкое золотое блюдо с кровавыми кусками характерного вида. С такого же золота, такой же пищей её кормили в детстве на Праздники Спасения. Ра прекрасно помнила этот вкус, но больше не хотела его знать, стыдилась прежнего высокомерия и дикости. Слишком привыкла к жизни в Степи с её копями и развитыми шахтами. Хумоед — равно дикарь, мутант, ублюдок вне закона. Полно иной добычи, только поищи — та же дикая тлятина да козы.

В шатре было жарко натоплено, удушливо тянуло торфом и верблюжьим помётом. Горел он с резкой вонью, однако — не хуже смолы. Им разбойники, в основном, и обогревали свои переносные жилища.

— Ешь, — велел Горын, присаживаясь напротив.

— Я не голодна, — отказалась Рахель, не сводя настороженного взгляда со своего мучителя.

Разбойник помолчал. Его грива спокойно лежала на могучих покатых плечах, значит, не сердился. Оба пристально, не моргая рассматривали друг друга, да синхронно пробовали воздух языками.

— По закону Горы теперь ты — моя законная добыча, — сказал он затем. — Я взял тебя в бою и могу делать с-с тобой что угодно, но я с-сегодня добр и желаю тебя накормить. Ешь.

В Горе проигравший облагался штрафом любого толка по желанью победителя: платил золотом, собственной работой либо исполнением обидной шутки смеха ради: соскоблить чешую с затылка, обрезать наголо отростки. Но в основном, конечно, золотом — очень дра металл ценили. Как, впрочем, и хозяин шатра. Каждое его плавное движение, каждая яркая чешуйка напоминала сородичей, даже грива пестрила знакомой расцветкой. Рахель не выдержала и потупилась. Она не просто подвела свою семью когда-то, ещё и забыла о ней. Горын — значит из Горы. Гор? Игорр… Не может быть такого совпадения, наверняка он родом из чужого поселения, могли остаться и другие подземные общины дра, в которых нарекали старыми именами…

— Мужчины с-сражаются с мужчинами, а женщины с женщинами, — возразила она и ощупала языком выбитые зубы. — Я тоже могу победить детёныша. Ты размером с-с металлурга.

— Пс-с! — он поморщился, и Ра улыбнулась: его свежие раны тоже болели, особенно рваные на щеке и шее, с запекшейся кровью и вспоротой чешуей — сама кусала.

— Я больше не живу по законам дра, — добавила она.

Рахель узнала его в тот же миг, когда увидела на ринге, невзирая на капюшон касателя, и сразу поняла, что бой проигран. «Живым или мёртвым» Горына не взять, по крайней мере ей. В Горе бои проводились по гендеру из-за разницы в размере мужчин и женщин. Рахель помнила, как увечили друг друга парни — немало рингов повидала. Жилось там скучно: ешь да молись Праматери, либо бейся, вот и дрался каждый сызмальства. Горын мотнул головой рабыням, и те поспешно покинули шатёр, они остались вдвоём, победитель и побеждённая, снова друг напротив друга, а между ними блюдо с кровавой плотью.

— Как тебя зовут?

— Нагиня Огнегрива с шах…

— Нет. Настоящее имя.

— Рахель.

— Хорошо, Рахель, — он схватил с блюда кусок хумятины и проглотил не жуя. — С-скотский лекарь первым с-сказал, что мир пришел в с-себя… Как там с-старый Абрра, вс-сё ворчит?

Она снова вздрогнула. В бескрайней Степи ей встретился соплеменник!

— Я покинула Гору давно, — сказала она. — Может умер уже.

— Ерунда. Дети Змеи-Праматери живут долго, гораздо дольше с-скота.

Рахель зажмурилась от неловкости и стыда.

— Почему ты ос-ставила Гору? — спросил он, достал из-под подушки золотую флягу, открутил, отхлебнул, протянул ей.

Ощутимо и резко запахло крепким напитком. Где-то снаружи взревел верблюд, на него зацокали — он умолк, но тут же снова рявкнул. Кто-то рассмеялся и запел. Что-то уронили. Как далеко увезли Ра? Где сейчас мальчик? Лишь бы не здесь…

— Я не пью с-спиртное, — не двигаясь произнесла она.

Разбойник только давеча избил её, унизил, и вот пытается напоить?

— Будет негос-степриимно заливать такой хороший ром в твою глотку с-силой. Выпей за вс-стречу?

Но она по-прежнему настороженно наблюдала за хозяином шатра, пока тот не убрал флягу. Вместо этого швырнул в собственный рот пухлую людскую кисть с обожжённой кожей и смачно захрустел костями.

— Я потерял дорогу домой, — произнёс затем Горын. — Был молод и горяч. Мне казалос-сь, что держатели С-сердца Мира лгуны, изменники Праматери! Они всё объяс-сняли магией, а мы жили на древних, забытых технологиях репти.

Он встал, возвышаясь над Рахелью. Грива приподнялась, как у отца, когда тот волновался.

— Я пошёл на охоту за диким хумус-сом в пещерах, но двинулся не к ним — наверх. Знакомо?

Рахель потрясённо слушала.

— Я вылез из Горы узким ходом и с-стоял, поражённый до глубины с-существа Великой С-степью, тогда ещё не понял, что назад не вернус-сь.

— Как тебя звали в общине?

В шатре было жарко, но хвост и ноги Рахель похолодели, так замедлилось сердце.

— Отец называл меня Игорр, мать говорила Гор, она любит с-сокращать имена. У тебя её рот и нижняя челюсть, её руки, я с-сразу узнал кровь своего рода. С-сколько биений С-сердца Мира ты живёшь?

— Тридцать, — подумав, ответила Ра.

— Значит, мать с-снесла яйцо, когда я не вернулс-ся.

Он ухмыльнулся здоровой половиной рта, чуть отошёл, пошарил между подушками, и вернулся с… Потерянной ритуальной маской! У Ра глаза расширились от изумления. Она не думала, что вновь увидит её.

— Знакомо?

— Отдай!!!

Рахель сделала резкое движение, и тут же задохнулась от боли в груди.

— Чего вдруг? — вопросил он с кривой ухмылкой, поигрывая золотым респиратором в семейных завитушках. — Это ритуальная мас-ска моей матери. То ес-сть, моя.

— Врёшь! — Рахель оскалилась. — Мой брат погиб в Горе!

— Держи, дарю! — Горын бросил маску через весь шатёр, и Рахель крепко вцепилась в единственную вещь, связывающую её с собственным прошлым.

Она смотрела на Горына во все глаза, здоровой рукой ощупывая гладкое золото старинного респиратора, отлитого как раз по её размеру. А раньше-то был великоват…

— Почему ты не вернулся?

— А ты?

— Я провалила инициацию, — призналась Рахель. — Добыла неправильного хумус-са.

— И прикипела, — презрительно бросил Горын. — Я видел этого выродка, ты с ним с-спишь?

Рахель вспыхнула и зашипела от гнева, короткая женская гривка встала дыбом. Если бы могла — вцепилась бы снова в ненавистное лицо.

— Ты мерзкий!

— Значит, нянчишь как игрушку? С-слаба, лучше бы с-спала.

— А ты? — крикнула она. — Разбойник, хумоед, с-словно дикий! А они разумные! Разумные, понимаешь⁈

— Пс-с!!! — теперь он разгневался, ибо грива вздыбилась. — С-смотри!

Горын повернулся к ней могучей спиной и хвостом. Сперва Рахель не поняла, что он показывает и шарила взглядом по огромному телу брата, затем разглядела. Справа от рудиментарного гребня грубый длинный шрам, а справа, на лопатке, знак. Старое клеймо, некогда выжженное так глубоко, что осталось на годы, хоть с тех пор прошло немало линек. Знак гласил — УР6.

— С-скоты из шахтарей проезжали поутру на паровом танке, — пояснил он. — Я лежал в холодном с-сне, с-слишком глупый, чтобы с-спрятаться на ночь, с-слишком вялый, чтобы драться. Нарцис-сты усыпили меня своими ядами и забрали. Очнулс-ся уже на токсичной свалке. Сперва ни пс-са не понимал, но хватило ума затаитьс-ся, прикинутьс-ся покорным. Смотрел, как звереет с-скот, как держат в ошейниках моих собратьев, бьют и морят голодом, потому что репти лучше держат радиацию, чем с-скот. Мы добывали для них ур-ран, каждый — в ошейнике, бьющем током, стоило лишь отойти. Там я выучил тот лай, которым изъяс-сняются в С-степи, и впервые услышал от с-скотской охраны, что репти — тупик эволюции, и то что мы с-сохранились когда зверьё повымерло — ошибка, которую надо ис-справить. Всех под корень, ведь мы на с-скоте опыты с-ставили и выпус-стили мутаген! И нарцис-сты медленно и мучительно ис-стребляли репти на рас-скопках ценного рес-сурса. Я ждал и с-смотрел, и чем больше видел, тем с-сильнее рос-сла во мне ненавис-сть.

— Для чего им ур-ран? — спросила Рахель, чтобы что-нибудь сказать.

Только что она ненавидела своего новообретённого родственника, но теперь пожалела его. По крайней мере, стала лучше понимать.

— Ходовой товар, в токс-сичных свалках его много ос-сталось. Шахтари заправляют ураном да торием реакторы в с-своих убежищах, вырабатывают энергию для машин, с-содержат туннели и транс-спорт. Два Биения С-сердца Мира я прожил на с-свалке, пока не понял — с-с меня хватит. Многие репти в том аду умерли, их трупы даже не закапывали — с-снимали шкуры и бросали в котлован. Они не разлагались даже, прос-сто ус-сыхали. С-снимали и с-с живых, если окрас-с хорош. Видала шрам? Это надзиратель захотел новый пояс-с.

— Как ты с-спасся?

Горын снова взялся за флягу и отхлебнул большой глоток.

— Змея-Праматерь помогла. Налетела фронтальная гроза, от ливня законтачило ошейник, и я понял, что час-с пробил. Вс-се бросились в укрытие, с-спасаться, но я рванул навстречу буре, с-скрылся в её с-сердце! Бежал как бешеный, как дикий зверь под молнии, под хлещущие струи, под иглы ежей — плевать, мне вс-след стреляли — три пули выковырял пос-сле, думал — с-сгину, и пус-скай. Любой ис-сход той жизни краше. Не с-сгинул, пс-совы молнии меня не тронули. В тот день я вышел к Детям Ветра, так с-с ними и ос-стался.

Рахель протянула руку к фляге и Горын ухмыльнулся. Ароматный жидкий огонь опалил рот и горло, скатился в пустой живот, и сразу стало чуть теплее, легче и уютнее.

— Закус-сывай.

— Нет.

Она снова хлебнула пряного огня, чтобы принять новую действительность и то, что Великая Степь свела её с родным старшим братом. Это стоило как следует обдумать, но не сейчас. Она все ещё была слаба и быстро опьянела, как в тот день, когда утратила маску матери. Рахель повертела в руке респиратор, не зная, что с ним делать. Надевать было глупо, возвращать Горыну не хотелось, но это показалось правильным, и она положила её на подушки осторонь.

— Я вернулс-ся на рудники потом, позже, — добавил Горын щурясь, будто пытался разглядеть тот далёкий день. — С Детьми Ветра, уже как атаман. Вс-сех пленников ос-свободил, они со мной ос-стались. Кое-кто жив до с-сих пор. А с-скотского мяса надолго потом хватило. Ни один не ушёл. О-о, как с-сладки их крики были… Шахтари хотели прииски восстановить, да плюнули — затратно вос-станавливать мес-сто, где огонь неделю пировал. С-с тех пор и развес-сили постеры — живым или мёртвым. Только живым они меня не возьмут…

Голова кружилась, отчего-то Рахель вспомнились вороны, кружащие в небе над полем битвы. Стало слишком жарко и душно от вони жаровни. Рахель хотела встать и выйти на свежий воздух, но вместо этого легла в подушки и закрыла глаза.

— Набирайс-ся с-сил, ещё поговорим. С-спи, с-сестра. Это твой новый дом.