Рольставни скрипят протяжно и тоскливо, будто в чем-то нас упрекая.

Видимо, стыда и горечи поражения было недостаточно.

— Как обычно? — предлагает Гвидо.

— Не сегодня, — отвечаю я.

Вот уже несколько месяцев мы выходим из ресторана голодными. Но этим вечером у меня слишком много мыслей, чтобы слоняться по городу в поисках куска пиццы, гамбургера или бутерброда с колбасой. И уж тем более — чтобы заглядывать в окна чужих заведений в поисках их секретов по удержанию гостей.

— Ладно, — вздыхает Гвидо, — диета мне не помешает.

— Да ты и так худющий, как хлебная палочка!

— А печень? Ты что, не играла в детстве в «Веселого хирурга»[6]?

Я смеюсь и легонько хлопаю его по плечу.

— Спокойной ночи, — говорит он. — И не бери в голову, пусть поварится в собственном соку. Увидишь, что-нибудь придумаем.

Гвидо нежно смотрит на меня своими круглыми темными глазами, напоминающими лесные орехи. Каждый раз, когда он поднимает на меня взгляд, я вижу в них едва заметную искру.

Я пытаюсь отогнать мысли о том, как несколько месяцев назад переспала с ним в попытке хоть как-то разрядить ситуацию. Не знаю, что тогда на меня нашло, и с моей стороны это было совершенно непрофессионально. В конце смены мы разговорились — все началось безобидно: сэндвичи, пиво, рассуждения о жизни, о том о сем, о нашей работе.

«Не хочешь зайти ко мне?» — И все закрутилось само собой. Как это обычно бывает.

В последние годы мои отношения почти всегда были лишены какой-либо эмоциональной окраски — ровные, предсказуемые, безопасные.

Но в этот раз все вышло иначе. А поскольку мы работали вместе, утренняя встреча была неизбежной. Сначала было неловко: взгляды исподлобья, случайные прикосновения. Мы то замолкали невпопад, то одновременно заговаривали, но ту ночь не обсуждали. Никакой близости на работе. Боже упаси.

— Спокойной ночи, Гвидо, — произношу я, возвращаясь в свою печальную реальность. — Увидимся завтра.

Надеюсь, что это действительно будет завтра, а не новое сегодня.

«Зайти бы к кому-нибудь, — думаю я по дороге домой. — Но к кому?» Я совершенно одинока. Пожалуй, это и есть самая горькая строка в списке моих неудач.

Астролог перестала отвечать на звонки, мама читает лекции в Пало-Альто, сестра полностью поглощена своей жизнью в Тоскане, а отец — в Индии. Что он может посоветовать, кроме как все бросить и отправиться к нему?

Правда в том, что я почти перестала общаться с подругами. Теперь они регулярно пропускают наши ужины по понедельникам — в тот единственный день, когда ресторан закрыт. То ребенок заболел, то не пришла няня, то у мужа футбольный матч, то командировка. Наши дороги разошлись. И даже редкие встречи уже не приносят того удовольствия, что раньше.

Сейчас я знаю о них так мало. Счастливы ли они или озлоблены на весь мир? А может, как и я, мечтают начать все сначала? Я стараюсь убедить себя, что в этом нет ничего странного, — так, наверное, и устроена дружба во взрослой жизни.

Где-то мы заблудились, ну, как минимум некоторые. И пути назад нет, у меня уж точно. Но что же остается? Разве что иллюзия, что мы не одни в этом городе, где, кажется, у всех есть четкое представление о смысле жизни и своем предназначении. И вместе с этим — странный дискомфорт, возникающий, когда пытаешься найти слова при знакомстве. «Привет, меня зовут Селена, и мой ресторан вот-вот обанкротится»… Пожалуй, это не лучшая визитная карточка.

Кому я могу признаться, как на днях меня вдруг до слез тронул вид луны, мелькающей между черепичными крышами? На первый взгляд она была идеально круглой, но, если приглядеться, становилось заметно, что ее словно нарисовали дрожащей рукой. Именно несовершенство делало ее такой хрупкой и необъяснимо прекрасной. Это видение вызвало во мне смутную тоску по чему-то неуловимому, но настоящему. Если бы только было можно удержать это чувство, не дать ему исчезнуть, оно могло бы наполнить мою жизнь неожиданным смыслом.

Я открываю дверь и с трудом поднимаюсь по лестнице. Сил почти не осталось. Хочется просто лечь в постель и спать недели напролет.

«Днем нужно бодрствовать, а ночью спать, — заметил однажды мой лечащий врач, — как того требует мать-природа».

«К сожалению, не могу. Работа…» — начала было я.

«Так возьмите отпуск, — перебил он с легким раздражением. — Вы слишком нервничаете. Именно поэтому у вас постоянно болит живот».

Я нашла в интернете несколько курортов с комплексными оздоровительными программами и чудесными видами. Жаль только, что недельное пребывание там стоит две месячные зарплаты. А как раз зарплаты у меня и нет. И естественно, я не могу позволить себе отсутствовать в ресторане целую неделю — особенно сейчас.

Если я уеду, все окончательно рухнет.

Уже со второго этажа улавливаю доносящиеся из моей квартиры болтовню и смех. Поднимаюсь на площадку и отчетливо слышу их через дверь. Поворачиваю ключ в замке. Включаю свет.

— Я дома, — сообщаю я пустой комнате.

Подхожу к радиоприемнику и убавляю громкость. Программа «Ночные друзья» еще не началась.

Мои соседи при встрече до сих пор обращаются ко мне во множественном числе: «Вы, ребята с третьего этажа», «Вы, молодежь с верхнего». Они настолько заняты своей жизнью, что даже не удивляются, почему видят только меня. Наверное, считают это простым совпадением. Им и в голову не приходит, что я всегда жила одна и что, заходя в подъезд, включаю радио через приложение на телефоне, лишь бы была иллюзия, что дома меня кто-то ждет.

Сразу лечь и уснуть я не могу, поэтому обычно устраиваюсь на диване и слушаю ток-шоу «Ночные друзья» — для тех, кто не спит. Мне нравятся истории слушателей: они создают ощущение, будто я снова в кругу друзей — как в детстве. Примерно таким я представляла свой ресторан, но вместо живых там голосов царит гнетущая тишина.

Когда передача заканчивается, я иду в душ, надеваю старую футболку, вставляю беруши и прощаюсь с миром. По крайней мере, до завтра. Впрочем, уже до сегодня, потому что раньше трех ночи я никогда не засыпаю.

Я пересекаю небольшую гостиную и подхожу к кухонному уголку. Открываю окно. Комната наполняется запахами наступающего лета — странным коктейлем из разогретого асфальта, смога и потных тел. Городское лето во всей его красе. Я бы предпочла аромат цветов и соленый ветер, но мечтать об этом бесполезно.

Высовываюсь наружу в надежде разглядеть хоть что-то интересное. Там все как обычно: в нескольких метрах напротив — безликий фасад соседнего дома и окно ванной комнаты парня, который дважды в день ходит в душ.

Мой желудок урчит все громче. Нужно что-то съесть. В холодильнике пусто, но у меня есть план на случай чрезвычайных ситуаций. Я открываю морозильник, он доверху забит припасами: пиццы, лазанья, полуфабрикаты для жарки, пирожки, оливки по-асколански, моцарелла в кляре, фрикадельки, рулеты, тирамису… Если бы ко мне внезапно нагрянули гости, я смогла бы легко устроить изысканный ужин. Пир на весь мир — если бы только этот мир зашел ко мне в гости.

Достаю пиццу с салями и отправляю в духовку.

Сидя за кухонным столом, массирую виски. Нужно решать, что делать со своей жизнью.

Если ресторан не начнет приносить прибыль, меня спасет только перепродажа лицензии. Но теперь и эта возможность кажется призрачной. Кому нужен убыточный бизнес? Еще и аренда вот-вот удвоится. Настроение падает окончательно, боли в животе усиливаются. Придется набрать еще кредитов? Или меня вынудят закрыться и всю оставшуюся жизнь вкалывать на погашение долгов? А если дойдет до того, что я не смогу платить за квартиру? Тогда останется лишь одно: отправиться автостопом к отцу в Индию и навсегда пропасть с радаров.

В последний раздел списка я записала все, что перестала делать для себя: больше не рисую, не занимаюсь йогой, уже месяц не открывала книгу…

Зачеркиваю каждый пункт жирной линией в надежде стереть их из жизни. Но и из-под черты они продолжают смотреть на меня. Я комкаю лист и швыряю его о стену.

Бью кулаком по столу. Чувствую боль. И наконец плачу.

Я не плакала уже много лет. «Это бесполезно», — твержу я себе между всхлипами, но не могу остановиться. Дело не в какой-то отдельной ошибке, кажется, ошибка — это я сама. В мире, где успех вроде бы доступен каждому, где открыты все пути, я продолжаю терпеть поражения. Значит, проблема во мне. Другого объяснения быть не может. Мне хочется забиться в ванную, чтобы скрыть слезы, но я понимаю, что прятаться от себя бессмысленно. Вот она, моя реальность. Меня в ней нет, и выхода нет тоже. Я сама себя сюда загнала, совершая одну ошибку за другой; ловушка захлопнулась, и все, что я могу сделать, — разорвать этот порочный круг. Но что потом?

— Добрый вечер, ночные друзья!

— Добрый вечер, — привычно отвечаю я радио.

Друзья, человечество — сегодня даже вы ничем не сможете мне помочь.

— Этой ночью мы будем говорить о счастье.

Счастье. Параллельная вселенная, такая далекая от моей. Я не знаю ее языка. Я просто блондинистая девчонка с французской косичкой, которая вот-вот утонет в собственных слезах. Пока, ночные друзья, выключу-ка я вас. Хотя и на это нет сил.

— Итак, — продолжает голос по радио, — мы приглашаем вас поделиться своими историями. Расскажите, что вам нравится, что вдохновляет, что доставляет удовольствие и делает вас счастливыми…

Я машинально открываю секретный ящик кухонного стола.

Первым делом достаю изображение Шивы, которое нарисовала в детстве. Бледный и молодой, он восседает в позе лотоса. Его буйные волосы собраны в пучок, из которого бьет ни много ни мало река — священный Ганг! Змеи служат ему украшением, а голову венчает тонкий полумесяц. Шива — бог бесконечно щедрый, он может все.

Я беру рисунок в руки и с сожалением думаю, что так и не решилась обустроить для него алтарь, как в прежние времена в ашраме. А вдруг придут гости, что они подумают? Уж лучше убрать все с глаз долой и налить им по рюмочке ликера. Пусть думают, что я нормальная. Что не было у меня причудливого, но счастливого детства в раю, полном веселья и хаоса, в общине, где люди делили друг с другом все радости и труды. Что я не росла в апулийской деревне, на вольном воздухе Итрийской долины, среди труллей[7] и иссушенных солнцем каменных стен, в пыли овечьих тропок, в серебристой зелени олив, не привыкла к вылазкам на бесплатные пляжи и к узелкам моцареллы в сумке-холодильнике. Что меня не воспитывали эксцентричные родители и не окружали статуи четырехруких божеств, фрукты и рис, сжигаемые в качестве подношений, и песнопения под звон бубна и фисгармонии.

С моим образованием в сфере пиара и работой, которая дает самореализацию и независимость, я просто предложила бы гостям кофе. А вместо этого пустилась плясать по граблям… к тому же босиком, как в детстве.

И гости так и не пришли.

Достаю из ящика чеканную железную чашу с сушеными цветами календулы. Помещаю в нее образ Шивы. Вот и открытки, которые отец мне слал все эти годы. Выкладываю их стопкой у моего импровизированного алтаря. Беру малу[8] из плодов рудракши. Я не ношу ее на виду — чтобы не вызывать лишних вопросов и не выглядеть участницей какой-нибудь сомнительной секты.

Надеваю малу на шею и достаю из ящика коробку с карандашами и благовония. Зажигаю одно, сандаловое, и отодвигаюсь, чтоб не затушить его слезами. Кончик тлеет, поднимается тонкая струйка дыма. И сразу же веет прошлым, оно касается меня, щекочет ноздри, обнимает. Вот он, мой дом.

— Ну что, ночные друзья, готовы записать свои голосовые сообщения и отправить их на наш обычный номер? Сегодняшний вопрос простой: когда был ваш последний счастливый день?

У меня перехватило дыхание. Когда был мой последний счастливый день? Я знаю. Несомненно. Я знала это всегда. Пыталась забыть, упрямо двигалась вперед, но часть меня так и осталась там.

Я где-то читала, что, когда все идет не так, надо сделать движение в противоположном направлении. А когда на тебя наваливается целая гора проблем, когда кажется, что выхода нет, — что делать, чтобы спастись? Внезапно меня осеняет. Я понимаю, что нужно сделать. Точнее, что я хочу сделать. Так-то, ночные друзья.

Спасти меня может только прыжок в неизвестность, только безумие: вернуться в прошлое — и немедленно! Не думать о последствиях и других вариантах, ничего не взвешивать. Вернуться туда, где я выросла, к людям, которые были рядом. Туда, где осталось мое счастье, мои мечты и стремления, осколки моей личности, без которых мне никогда не стать целой.

Чувствую, как внутри поднимается таинственная сила. Я исполнена решимости.

Звенит таймер духовки. Я вынимаю пиццу, оставляю ее на столе и распахиваю шкаф. Хватаю холщовую сумку, кидаю в нее две пары трусиков и лифчик. Среди черных футболок и брюк, униформы Nuvola, нахожу единственную футболку, которая у меня осталась с подростковых лет, — с портретом Мадонны и надписью: «Я — мое искусство. Я — мой шедевр». А вот и подходящая юбка, красная, свободно висящая на бедрах, длиной до щиколотки. В ванной я бросаю в сумку расческу, зубную щетку и пасту. Не закрывая сумки, возвращаюсь в гостиную и сгребаю туда карандаши, папины открытки, телефон, кошелек и ключи от машины.

Быстро осматриваюсь. Ничего важного больше в голову не приходит. Нет, мне больше ничего не нужно. Нужно спешить. Я хочу уже к утру оказаться там — на том распутье, где приняла свое первое взрослое решение и где была по-настоящему счастлива.

Я поглаживаю рудракша-малу на шее. Холщовая сумка болтается на плече. Открываю дверь.

Это побег? Да.

Импульсивное решение? Возможно.

Правильный поступок? Не знаю.

С другой стороны… когда я вообще поступала правильно?

Но мне уже лучше. Пусть немного, но легче.

Да, эта мысль приносит облегчение. Я уезжаю.

Глаза еще влажные, но что-то неуловимо изменилось, что-то зашевелилось внутри меня.

Оглядываюсь на прощание. Прощай, пицца с салями. Прощай, моя вечно пустая двухкомнатная квартира. Прощайте, ошибки, неудачи, бессонные ночи. Прощай, Nuvola. Прощайте, всё и все.

Я закрываю дверь на несколько оборотов и отправляюсь в свой последний счастливый день.