Рано утром я прохожу 1600 шагов через холм к своему старому дому. Внутри я наливаю стакан воды и спускаюсь в кабинет, обходя открытые коробки, с помощью которых я сортирую последнее десятилетие своей жизни.
Ожидая загрузки ноутбука, я достаю из кармана SD-карты. Они у меня уже несколько месяцев — десять месяцев, если быть точной, с того дня, как дело закрыли, — но до сих пор я не могла убедить себя посмотреть их. Теперь я перебираю их и вставляю одну в кардридер. Появляется папка, и я колеблюсь лишь мгновение, прежде чем нажать.
Вот оно: последнее видео с одной из пяти тайных камер Ксандера.
Мне потребовалось несколько дней, чтобы найти их все. Я поняла это примерно в то же время, когда узнала о партнерстве Ксандера с Shake Awake. Я проснулась и обнаружила картину койота на маленькой стене между нашими кабинетами в комнате записи. Само искусство было нормальным, но его размещение показалось мне странным. Слишком большое для этого места. Учитывая все, что происходило, я отмахнулась. Какая разница. Но на следующее утро, после того как я набросала главу своих мемуаров, пока Ксандер был у стоматолога, я посмотрела на нее снова.
К тому моменту имело смысл, что он был готов на что угодно. Мне пришлось обыскивать дом короткими, незаметными промежутками времени, чтобы не вызвать подозрений. Он был хитер. Прятал их в электрических розетках и поддельных USB-зарядках. В будильнике в нашей спальне. Когда я призналась в этом Карлотте, она закрыла глаза и глубоко вдохнула через нос.
— Думаю, тебе пора нанять адвоката. — У меня уже он был. Через неделю я встретилась с Луной в доме Карлотты, моем первом «безопасном доме», и мы обсудили варианты дальнейших действий.
Это видео с той первой камеры, спрятанной в текстурированном черном кончике хвоста койота, на которое я нажимаю сейчас. Смотрю, затаив дыхание, как Ксандер сжимает мои руки в зернистом полумраке. Он сжимает их так сильно, что его костяшки белеют, а я пытаюсь вырваться. Он уже остановил перевод денег, уже слышал эпизод, который я отправила Луне. Но больше всего его беспокоит обмен между мной и Бенни.
— Ты любила его все это время, не так ли? — Когда я не отвечаю, он бьет меня тыльной стороной ладони по щеке. — Не так ли?
Я отшатываюсь, закрывая лицо.
— Прекрати, — кричу я.
Он снова хватает меня за руки, тряся меня, как тряпичную куклу.
— Не так ли?
Я снова сопротивляюсь, но он вне себя. Я беспокоюсь, что зашла слишком далеко. Когда он заносит руку для нового удара, я вонзаю колено ему в пах. Он издает животный вопль, и, когда я отшатываюсь, он толкает меня в спину. Сильно. Именно моя голова ударяется о стол для записи, а не его. Я падаю на пол, и он опускается на колени.
Когда комната перестает кружиться, он помогает мне встать, нежно, так нежно, будто я какая-то драгоценная, хрупкая вещь. Он целует мой опухающий лоб. Я плачу, а он говорит, что любит меня. Снова и снова.
Затем он замирает.
Мы оба замечаем Луну в окне. Она не помещается в кадре, но выражение ее лица — смесь ужаса и недоумения — навсегда запечатлеется в моем мозгу. Крепко обнимая меня, Ксандер кричит ей, чтобы она уходила, пока она пытается открыть дверь. Ручка не поддается, и она хлопает по стеклу, крича, чтобы он отпустил меня.
Его челюсть сжимается, вены вздуваются на шее.
— Уходи! — кричит он, и я пользуюсь этим отвлечением, чтобы сильно пнуть его по голени. Он взвизгивает и сгибается от боли, и мне снова удается вырваться.
Прежде чем он успевает прийти в себя, я тянусь к Фонзи.
Один удар. Короткий удар сверху вниз, прямо в его голову. Один глухой удар, который отправляет его на пол, оглушенного, но очень даже живого.
Кажется, следующая часть движется на двойной скорости. В соседней комнате разбивается стекло, и Луна врывается из моей спальни. Не останавливаясь, она бежит прямо мимо Ксандера, чтобы впустить Карлотту и Эмиля через дверь террасы. Хотя я не поняла их внезапного появления в то время, я узнала позже, что они услышали крики Луны и прибежали. Благословение небес, потому что Ксандер уже снова поднимается на ноги. Эмиль берет на себя роль, удерживая Ксандера животом вниз на полу полицейским захватом, пока Карлотта выводит меня на улицу, подальше от камер.
Я не вижу нас сейчас, но помню, как мои волосы хлестали по лицу, как Карлотта кричала сквозь завывания ветра:
— Ты готова теперь?
Я кивнула.
— Отвези меня в убежище.
Она схватила меня за локоть и повела к улице, в свой открытый гараж, где мы забрались в ее черную «Camry». Прежде чем завести двигатель, она повернулась ко мне.
— Быстро, пока мы не поехали — есть что-то, что тебе абсолютно необходимо?
Я прикрыла рот.
— Мои лекарства.
— Где они?
Я сказала ей, и она один раз кивнула.
— Сиди здесь, — сказала она. — Я сейчас вернусь.
Ожидая в запертой машине, с пульсирующей головой, я могла думать только о том, что не должна была впутывать Бенни. Я просто хотела, чтобы Ксандер увидел, как мы образуем единый фронт против него. Запись эпизода, который мы могли бы выпустить в эфир при необходимости, который я сохраню в безопасности у Луны до тех пор, пока не придет время, если оно настанет. Я знала, что Ксандер вернется домой в ярости, посмотрев на нас через свои камеры наблюдения, и когда у меня будет доказательство его жестокости — доказательство на его собственных чертовых камерах, доказательство помимо синяков, раскрасивших мою кожу, — я смогу использовать это против него и заставить его оставить меня в покое и дать развод. Аудиозапись и видеозапись — комбо из двух ударов безопасности, чтобы гарантировать мою свободу. Но затем я струсила, и Бенни сказал мне, что любит меня, и я просто не смогла. Я не могла объяснить, почему так долго скрывала правду. Не хотела видеть беспокойство в его глазах. Мне было стыдно, и я пообещала себе, что исправлю все между нами, когда вернусь из убежища.
Но, конечно, у меня нет записи того, как я сижу в машине Карлотты и обдумываю все это. То, что я смотрю сейчас, — это то, что произошло в комнате после того, как я ушла. Тот момент, о котором я ничего не знала и не понимала, пока Луна не пробралась в мою больничную палату утром после моей операции.
Я смотрю момент, когда Ксандер умирает.
Это происходит без предупреждения. Минуту он борется с полицейским захватом Эмиля, в следующую — он совершенно неподвижен.
Вот так просто.
Эмиль проверяет его пульс, ругается и переворачивает его на спину.
— Что происходит? — спрашивает Луна, пока Эмиль начинает непрямой массаж сердца.
Она смотрит мгновение, ошеломленная. Затем она ругается. Ругается и бормочет:
— О боже, о боже. — Она достает свой телефон.
— Что ты делаешь? — кричит Эмиль.
— Я звоню 911!
— Не сейчас. — Он останавливает компрессии. — Подожди.
— Что ты… что?
Осматривая глаза Ксандера, сначала левый, затем правый, он говорит:
— Черт.
Это, прямо здесь и сейчас, тот момент, когда Карлотта возвращается за моими лекарствами. Она замирает в открытой двери.
Увидев ее, Эмиль со вздохом опускается на пятки.
— Черепно-мозговая травма.
— О, — говорит Карлотта. — О нет.
— Черт. Черт, черт, черт. — Луна снова возится со своим телефоном.
Карлотта мягко вынимает его из ее дрожащих рук.
— Подожди минуту, — говорит судья, все еще оглядывая комнату. Когда она, кажется, удовлетворена тем, что видит, она один раз кивает Эмилю. Он кивает в ответ.
— Ладно, — говорит Карлотта Луне. — Давайте обсудим это.
Луна явно ошеломлена, но не спорит. Она вытирает слезы со щек, пока они втроем перебирают все возможные исходы. Убийство. Непредумышленное убийство. Самооборона. Несчастный случай. Будет суд. Это будут национальные новости. Международные новости. Это почти наверняка разрушит мою жизнь.
— Но это не должно заходить так далеко, — говорит Эмиль.
— Не должно, — соглашается Карлотта.
Луна переводит взгляд с одного на другого.
— Что…?
— Скажем так, — говорит Карлотта, — Эмиль знает, как разбить машину.
Челюсть Луны отвисает.
— Помни, Джой не знает, что он мертв, — говорит Эмиль, осматривая голову Ксандера. — И нам повезло с кровью.
Прижимая ладони к вискам, Луна говорит:
— Это слишком рискованно.
— Тебе не обязательно оставаться, — говорит Карлотта. — Ты можешь уйти прямо сейчас, и тебя здесь никогда не было.
— Но как же вы?
— Что я? У меня второй курс химии за пять лет. Мне надоело думать о себе.
— Не беспокойся о нас, — добавляет Эмиль.
— Если хочешь уйти, уходи, — говорит Карлотта. — Мы не будем осуждать. Как я и сказала, тебя здесь никогда не было. Но ты знаешь, через что она прошла. И ты знаешь — я знаю, что ты знаешь, — что справедливость не всегда вершится через закон.
Луна проводит руками вниз по шее и тяжело выдыхает. Понижая голос, она спрашивает:
— Но как вы собираетесь это сделать?
— Скажем так, — снова говорит Карлотта, более прямо, — это не первый раз, когда мы помогаем прикрыть дела для друга в беде.
Я знала, ожидая в «Camry», что Карлотта отсутствовала непропорционально долго, но никогда в жизни я не догадалась бы, что это был тот разговор, который она вела. По пути в убежище Карлотта спросила, где находятся камеры Ксандера. Изначально я планировала собрать их утром, пока Ксандер тренируется с Эмилем, как раз перед тем, как улизнуть из дома. Но это уже не было вариантом. Я провела ее по всей системе, исключив только камеру прямо над моим столом. Луна отдала ее мне несколькими днями ранее — «для подстраховки», — и я еще не нашла для нее хорошего места. Из-за замысловатого узора решетки она не много бы сняла, если бы вообще что-то сняла, поэтому Ксандер, вероятно, и не использовал ее для одного из своих тайников. Но я не думала так далеко вперед. Я оставила ее снаружи, потому что единственные камеры, которые нам нужны, были камеры Ксандера.
На кадрах с черного кончика хвоста койота[14] Эмиль исчезает на целых пять минут, все это время Луна стоит неподвижно в центре комнаты. Когда он возвращается, на нем черная толстовка и спортивные штаны, латексные перчатки и одноразовые бахилы поверх обуви. Он протягивает пару латексных перчаток Луне, как бы спрашивая: «Ты остаешься или уходишь?»
Она смотрит на них, все еще не двигаясь. Когда Луна пробралась в мою больничную палату тем утром, за несколько часов до того, как я говорила с полицией, я сказала ей, что готова взять всю вину на себя.
— Не надо, — умоляла она. Она взяла меня за руку и объяснила, какие жертвы уже принесли все, чтобы я вышла из этого благополучно.
Потому что в конце концов Луна осталась.
Я смотрю, как она берет у Эмиля перчатки сейчас. Он твердо кивает один раз, а затем проводит ее через весь план от начала до конца. Я уверена, Луне страшно, но она больше не показывает этого. Она достает телефон Ксандера из его кармана и включает его с помощью распознавания лица. Эмиль приносит ноутбук Ксандера и использует палец Ксандера, чтобы активировать его. Пока Луна удаляет приложение наблюдения, Эмиль проверяет, нет ли резервной копии на компьютере. Это продолжается некоторое время, пока они не удовлетворены тем, что все загруженные видео удалены. Затем они отключают в телефоне Ксандера геотег и выключают его.
— Что теперь? — говорит Луна Эмилю после того, как они возвращают телефон в карман брюк Ксандера, компьютер — на подставку на столе.
Эмиль вытаскивает ключи из другого кармана Ксандера.
— Теперь нам нужен огнетушитель.
Взяв офисный огнетушитель для родстера, Эмиль искусно взваливает тело Ксандера на плечо в пожарном захвате. Луна смотрит на него, пока он не скрывается из виду, а затем приступает к работе.
Не все видно с этого момента, но я знаю, что она изъяла камеры, определив их местонахождение от Карлотты, которая уже высадила меня и была на пути к тому, чтобы забрать Эмиля из их назначенного места встречи в национальном лесу Анджелес.
— Пять? Ты уверена, что их пять? — спросила Луна. Карлотта, должно быть, убедила ее, что она уверена, потому что Луна не пошла искать другую.
Собрав камеры и удалив их SD-карты, Луна прибралась, но не настолько тщательно, чтобы вызвать подозрения. Она сломала защелку на окне, которое разбила ранее, чтобы оно выглядело так, будто его могло разбить ветром, открыла несколько других наверху, чтобы завершить эффект, и удалила записи с камер наблюдения дома через главную панель, выключив ее для убедительности, прежде чем запереть дверь.
Что касается Эмиля, его предыдущая карьера каскадера в Голливуде сослужила ему хорошую службу, потому что ему удалось сделать ту аварию похожей на несчастный случай, вплоть до следов шин, пожара от столкновения и того факта, что очень сознательный Ксандер определенно бы выполз из своей машины, чтобы убедиться, что нет лесного пожара, прежде чем умереть от травмы головы. Я не могла бы написать более драматичный сценарий.
Луна призналась мне позже, что, хотя они были тщательны, она все равно беспокоилась. Каждый день, который я оставалась в убежище, она все больше опасалась, что полиция обнаружит что-то, что они упустили. Что, если детективы поищут в магазине приложений Ксандера и увидят, что программа наблюдения когда-то была загружена? Что, если он недавно заплатил за покупки в приложении, и они появятся в его выписках по кредитной карте? Что, если файлы были скопированы где-то еще? Что, если они обыщут ее дом и найдут SD-карты, которые она сохранила с единственной целью — дать мне это завершение? И вопрос, который мучил ее больше всего, вопрос, который она справедливо задавала: что, если были другие камеры?
Но ничего из этого не случилось, и техники не нашли мою резервную камеру в вентиляции в углу. Карлотта подозревает, что поскольку мы с Ксандером исчезли вместе, в его машине (так они думали), с небольшими доказательствами преступного умысла, они обработали дом менее дотошно, чем в противном случае.
Или нам просто повезло.
Когда все было сказано и сделано, единственной вопиющей ошибкой был Потси. Никто из них не понял, что он сбежал.
Я закрываю ноутбук с дрожащим выдохом. Когда я готова, я встаю в поисках молотка и выхожу на террасу.
Разбив SD-карты, я собираю пластиковые и металлические осколки в пакет и выбрасываю их в мусорку.
Я надеялась, как и Луна, что эти видео принесут некоторое успокоение, но чувство вины остается. Как тень в полностью освещенной комнате. Я продолжаю направлять на нее больше света — это то, чего ты хотела; ты теперь счастлива — но она упрямо задерживается. Они так много сделали для меня. Пошли на такой риск.
— Мы сможем выкрутиться, — сказала Луна тем утром в больнице. — Если ты признаешься, я скажу, что ты врешь. Я скажу, что ты слишком сильно ударилась головой, чтобы тебе можно было верить.
— Но это моя вина, — прошептала я.
— Нет, не твоя, — сказала она. — Ты этого не делала. Я поклянусь жизнью. Бенни тоже.
Я должна была догадаться, что он будет вовлечен, но она еще не упоминала его. Он ни на что не намекал в те несколько раз, что я его видела.
— Он знает?
— Правду? — Она покачала головой. — И давай не будем это менять.
— Почему? — Я вглядывалась в ее карие глаза. — Что он думает?
— Что это сделала я.
Она сказала это так буднично, что мне потребовалась секунда.
— Что?
Она подняла руку.
— Пусть верит в то, во что уже верит.
— Нет. — Одна только мысль заставила мой желудок скрутиться. — Я не позволю тебе взять на себя вину.
— Никто не берет на себя вину. В этом весь смысл. Просто… доверься мне. Ты так же хорошо, как и я, знаешь, что у Бенни ужасный покерфейс. Лучше, если он будет не в курсе. По крайней мере, сейчас. Ты сможешь рассказать ему в конце концов. Если захочешь. Но не раньше, чем полиция перестанет кружить вокруг.
Я все еще была в замешательстве.
— Если они спросят его обо мне и у него будет странная реакция, это будет менее подозрительно, — объяснила она. — Мы разведены. Это сложно. Но они знают, как он к тебе относится. Если он узнает правду, они как-нибудь выведают ее у него. И он никогда себе этого не простит, если ты в конце концов попадешь в тюрьму из-за этого. — Не «я никогда себе не прощу», а «Бенни». Бенни никогда себе этого не простит. — Пожалуйста. Он любит тебя, Джой. Я знаю, что ты тоже любишь его.
Мое сердце сжалось от сожаления — это было слишком много, чтобы осознать; слишком много, чтобы признать, но я сказала ей правду.
— Да.
Она стояла неподвижно долгое время. Не зная, как истолковать молчание, я попыталась извиниться.
— Нет, — сказала она, и я поняла, что она, как и я, сдерживает слезы. — Я так рада.
После этого мы договорились, что будем говорить полиции.
Я возвращаюсь час спустя и нахожу Бенни на кухне, стоящим у раковины с дымящейся кружкой кофе; обе собаки лежат у его ног.
— Ты вернулась. — Он раскрывает объятия, и я прижимаюсь к нему. От его белой майки исходит теплый запах эвкалипта и сна, запах Бенни, и я зарываюсь в него носом.
— Я вернулась.
— Как все прошло?
— Я… — Я делаю паузу. — Думаю, я потеряла дар речи.
Он больше ничего не спрашивает, только сжимает меня крепче, и мы остаемся так, без лишних слов, пока собаки не начинают царапать заднюю дверь.
— Интернет взрывается, — говорит он, выпустив их. — Пока все отзывы хорошие.
Я закрываю уши, наполовину в шутку. Я сказала ему, что не хочу читать никакие отзывы, не говоря уже о том, чтобы обсуждать их, но, возможно, я имела в виду только плохие. У меня порхает в животе, когда я неуверенно спрашиваю:
— Да?
Он открывает рот, и прежде чем мои мысли успевают догнать его, мои руки уже машут ему, чтобы он остановился.
— Неважно, я не спрашивала. Ничего мне не говори. Ни слова. Я не хочу знать.
— Но что ты на самом деле чувствуешь?
Я смеюсь, но этот звук звучит пусто, даже для меня.
— Когда начинаются интервью?
Взглянув на часы на микроволновке, он говорит:
— У нас есть еще час.
— Шестьдесят минут, чтобы ты прочитал те отзывы, о которых никогда не расскажешь?
— Шестьдесят минут, чтобы показать тебе мой сюрприз.
— Сюрприз?
Его глаза сверкают, когда он ведет меня на улицу, в Дзен-Приют, который был отстроен заново и освящен как наша постоянная студия звукозаписи четыре месяца назад. Белка взбирается на крышу, и наши собаки бешено кружатся, разбрасывая щепки во все стороны, когда Бенни открывает дверь.
Я останавливаюсь на пороге.
На противоположной стене, за нашим новым столом для записи, находится картина во всю стену, изображающая семейную гостиную из студийного набора «Счастливых дней». Однако на ней изображен не оригинальный актерский состав «Счастливых дней». Единственный персонаж из оригинала — Фонзи, король крутости, стоящий на заднем плане с поднятыми большими пальцами. На переднем плане, на культовом синем цветочном диване, мы с Бенни сидим, прижавшись друг к другу и держась за руки между нашими пушистыми собаками-дворнягами, Ричи и Потси. Края окрашены так, чтобы выглядеть как телевизор семидесятых, цвета насыщенные, и я начинаю плакать, как только вижу это.
— О нет. — Бенни касается моей щеки, вглядываясь в мои глаза. — Это слишком, да? Я знал, что это слишком. Фонзи… мне не следовало. Это было глупо с моей стороны. Я могу снять ее.
Он делает движение, чтобы снять ее, но я хватаю его за руку.
— Нет.
Несколько месяцев назад мы выбросили Фонзи в мусорку. У статуэтки было слишком много истории. Но факт остается фактом: эти два больших пальца спасли мне жизнь несколькими способами. Этот жест возвращает их, дает им новое значение. Отныне эти счастливые дни — наши с Бенни. Вживую и в цвете.
— Я люблю это.
— Правда?
— Правда.
— Не слишком буквально?
— Абсолютно слишком буквально. Но также идеально.
— Правда?
— Правда.
Он вытирает непослушную слезу с моей щеки.
— Скажем, ты наконец вместе со своим лучшим другом, которого любила с первого дня знакомства, и ты так взволнована своей новой жизнью вместе, что можешь самовоспламениться. Что ты делаешь?
— Что я делаю? — Я обвиваю его руками. — Скажи мне сначала. Я одна в моем каяке, или он присоединяется ко мне на этот раз?
— Он присоединится, но ты должна пообещать перестать приносить его в жертву диким животным.
— Ладно. Но только если он позволит мне… — Я отстраняюсь, чтобы встретиться с ним взглядом.
Он ждет.
— Ты заставишь меня сказать это, да?
— Конечно, нет. Ты сделаешь это добровольно.
Качая головой, как будто не может поверить, что это действительно происходит, он говорит:
— Ладно. У тебя может быть меч.
Сквозь окна студии звукозаписи мы видим вспышку меха, когда собаки гонятся за очередной белкой. За ними, слегка скрытая утренней дымкой, виднеется зубчатая линия горизонта Лос-Анджелеса. Воздух теплый, предвещает еще один жаркий осенний день, и ветер набирает силу. Не боясь, я крепче сжимаю Бенни в объятиях, пока ветер свистит в деревьях.