Мы разговариваем до поздней ночи.

Когда редкие капли дождя сменяются сильным ливнем, мы перемещаемся в гостиную и укрываемся вязаным пледом, как делали это уже сотни раз. Комната уютная, на деревянном полу лежат два больших овальных ковра, немного выцветшие со временем, но всё еще теплые. Небольшой диван и кресло стоят рядом, а перед ними по центру — низкий прямоугольный столик. В камине потрескивает огонь, наполняя комнату теплом и напоминая о доме.

Она рассказывает мне всё — всё, что пережили Проклятые мятежники за эти годы. О хороших временах — победа, дружба. И о плохих — кровь, слезы и прощания, которые так и не были произнесены. Мое сердце разрывается, пока я слушаю эти истории. Эзра запросто могла бы оказаться одной из мятежников, погибших на поле боя. Отцы, матери, сестры и братья — хорошие люди, сражавшиеся за одну и ту же цель — будущее для Проклятых.

Речь зашла о Калебе, и, конечно, Эзра уже всё знала. Она убедила меня, с присущей ей уверенность, что мы вернем его. И в этом нам помогут мятежники. Завтра мне предстоит познакомиться с четырьмя из них, прямо здесь, в этом доме. Оказалось, что Вон тоже мятежник, и Эзра знает его уже много лет. Она сказала, что он их лучший боец, еще бы. И что именно благодаря ему Проклятые Земли остаются на шаг впереди Короны. Она очень хорошо о нем отзывалась. Ее слова немного смягчают мое отношение к нему. Совсем немного.

Когда ночь начинает перетекать в раннее утро, она хлопает меня по колену и предлагает лечь спать. Я не шевелюсь, чувствуя, как во мне тлеет еще один вопрос.

Прочищаю горло и спрашиваю:

— У меня Проклятие Сновидений?

Она смотрит на меня, и хотя ее глаза подобны чистому холсту, в них промелькнула какая-то эмоция — та, которой я не могу подобрать названия.

— Да, — наконец произносит она, склонив голову вниз, как будто ее слепые глаза рассматривают руки.

— Как такое возможно? Я всегда считала, что у человека может быть лишь одно Проклятие? — спрашиваю, нахмурившись от непонимания.

— Иногда Проклятий бывает несколько, хоть это и редкость, — отмечает она, небрежно пожимая плечами.

Вглядываюсь в ее лицо. Почему у меня такое чувство, что она что-то не договаривает?

— А что такое Проклятие Сновидений?

Эзра прочищает горло.

— Проклятие Сновидений дает возможность видеть прошлое, настоящее и будущее во снах, а также видеть призраков умерших и говорить с ними, — она качает головой. — Из-за Проклятия Сновидений многие сходят с ума… Не для живых это дело — с мертвыми разговаривать.

Поджимаю губы.

— Получается, у меня не одно Проклятие, а два, и одно из них позволяет видеть мертвецов пока не сойду с ума.

Она кивает, и ее беззаботный ответ кажется очень ироничным.

Голова идет кругом, мозг кипит. Я собираю всё, что только что услышала об этом чертовом Проклятии Сновидений, выбрасываю в ведро с надписью «да пошло оно всё» и мысленно отряхиваю руки.

Эзра молчит, несомненно, пытаясь понять, все ли шарики на месте в моей голове или я всё-таки окончательно свихнулась.

— Я в порядке, — заверяю ее, постукивая по виску.

В тишине раннего утра, лежа под одеялом в незнакомой комнате, я боюсь заснуть — боюсь увидеть сон. Мне совсем не хочется проваливаться в этот мир пророческого ужаса, а тем более заводить разговоры с мертвецами.

Покусываю нижнюю губу.

Делала ли я это раньше? Говорила с мертвыми?

Тревога сжимает мое горло.

Вздыхаю и поворачиваюсь на левый бок, уставившись в плотные шторы и пытаясь упорядочить мысли.

Сколько себя помню, мои сны всегда были пронизаны кошмарами. Эзра сказала, что некоторые из них могут быть просто снами, несвязанными с Проклятием Сновидений. Тем не менее, некоторые могут быть пророческими.

Вопрос был в том, какие из них вещие, а какие — нет?

Все мои мысли как осколки стекла, разлетевшегося на части, ждут, когда я соберу их воедино, но каждое прикосновение наносит глубокую рану. Как вообще можно собрать осколки разбитого стекла?

Устало вздыхаю.

Мое тело измотано, а вот мозг — нет.

Нужно попытаться уснуть. Всё равно скоро придется вставать, чтобы встретиться с четырьмя мятежниками и придумать план по возвращению Калеба. Желудок скрутило при мысли о нем, меня переполняют тоска и печаль.

Что если у нас ничего не получится?

Нет, нельзя так думать.

Вздыхаю в десятый раз, переворачиваюсь на живот и засовываю руки под слишком плоскую подушку. Сквозь тонкие, как бумага, стены доносится легкий храп Эзры. Боги, ночь обещает быть долгой.

Вон так и не вернулся.

Вероятно, он застрял в каком-нибудь борделе — типаж подходящий, хотя, такому как он платить за секс вряд ли приходится. Не сомневаюсь, женщины сами на него вешаются… Могу только представить, сколько их у него было. Число, которое мне, явно, знать не стоит.

Чтобы окончательно себя добить, представляю, как он лежит на спине, обхватив своими огромными руками пышнотелых брюнеток, их тела прижаты к нему с обеих сторон, а на его пухлых губах самодовольная ухмылка.

Святые небеса, у него такие красивые губы.

Фу. Хватаю подушку и швыряю ее в стену, проклиная свою хохочущую внутреннюю богиню, предательницу.

Переворачиваюсь на спину, прикрываю глаза рукой, и начинаю нудный процесс подсчета овец. К тому времени, как двенадцатая овца доковыляла своей пушистой попой к воображаемому забору, я сдаюсь и иду вниз.

Как только моя нога касается пола первого этажа, дверь в гостиной скрипит. Вон, похож на большого хитрого кота, заглядывает внутрь, а затем, виляя своим воображаемым хвостом, направляется ко мне.

Дело не только в его росте, а в том, как он двигается — Вон не просто занимает пространство, он им повеливает.

— Не можешь заснуть? — мурлычет он, его тело слишком близко к моему, его запах бьет в голову, пробуждая во мне что-то дикое.

— Я не в настроении, — отворачиваюсь от него и наливаю себе стакан воды.

— Жаль. Мне так нравится играть с тобой.

Он подходит к стойке и наливает янтарную жидкость в небольшой стакан.

Я не отвечаю.

— Некоторые вещи, — он протягивает мне стакан, наклоняет голову набок и выжидающе смотрит, — требуют чего-то покрепче воды.

Смотрю на него с подозрением, прежде чем взять стакан и осторожно понюхать.

Он тихо и лениво смеется.

— Какая недоверчивая штучка. Если бы я хотел тебя убить, то сделал бы это по-другому.

— Это утешает, — отвечаю с сарказмом. — Зачем ты усилил пламя на Очищении?

Его ониксовые глаза встречаются с моими.

— Я не хотел, чтобы она страдала.

— И всё?

— Да.

— Ты знал ее? — спрашиваю, делая осторожный глоток.

Жидкость плотнее виски, с нотками ванили, карамели и чего-то еще, что напомнило мне о хижине — обугленный дуб.

Делаю еще один глоток, на этот раз гораздо больше.

— Нет, — он наливает себе еще.

— Что это такое? — спрашиваю, разглядывая теплый янтарный цвет напитка. Это совсем не похоже на лошадиную мочу, что падают в «Хромой Кобыле».

— Бурбон.

Его низкий, чувственный голос заставляет это слово звучать завораживающе, словно это волшебство.

— Никогда о таком не слышала, — безразлично отвечаю я, отпивая еще.

— Мало кто слышал.

— Напоминает виски, но мягче. Как ты на него наткнулся?

— Случайно. Я делаю виски в свободное время. Иногда экспериментирую с разными ингредиентами, и про одну из бочек, забыл на несколько лет, и вот что получилось, — он одаривает меня дьявольской ухмылкой. — Теперь это мой любимый напиток.

— А почему «бурбон»?

— Секрет, — подмигивает он.

Закатываю глаза.

— Сойдет, — подначиваю я, алкоголь уже начинает действовать, немного расслабляя.

— Я думал, ты сегодня не в духе, — дразнит он, заметив перемену в моем настроении, словно это написано у меня на лбу.

То, что может очаровывать других женщин, я вижу насквозь. Мне известны такие мужчины как он: используют свою заботу, дьявольски привлекательную внешность и мрачное обаяние, чтобы получить доступ в твою постель. Сомневаюсь, что он из тех, кто задерживается до утра. Не то чтобы я собиралась это проверять.

— Так и есть, — отвечаю сухо, и всё веселье улетучивается из моих мыслей.

— Ну, тогда… — он тянется к бутылке бурбона, — …позволь мне долить.

Он подносит прозрачную бутылку к моему стакану и начинает наливать, задерживая взгляд на мне дольше, чем следовало, затем отстраняется и прислоняется к шкафу рядом со мной.

Эти темные, невероятные глаза выводят меня из равновесия.

— Пытаешься напоить меня? — спрашиваю, решившись взглянуть на него.

— Всегда, — отвечает он с дьявольской ухмылкой, чокаясь своим стаканом об мой.

Он залпом выпивает свой стакан, обнажив татуировку розы на шее. Она выполнена безукоризненно, реалистично и совсем не похоже на обычные татуировки, которые я видела раньше. Мне ужасно захотелось дотронуться до нее.

Вместо этого я опрокидываю стакан, наслаждаясь жжением бурбона, растекающегося по горлу.

Тепло разливается по телу, окутывая броней уверенности.

Отталкиваюсь от шкафа и поворачиваюсь лицом к нему. Медленно поднимаю глаза, награждая его самым томным, соблазнительным взглядом. Он лениво опирается большими руками о столешницу, словно своим мощным торсом приглашает меня в объятия. Приближаюсь к нему, почти касаясь его губ, остановившись в паре сантиметров.

В тот момент, когда он уже готов проглотить наживку, я отступаю назад и направляюсь к лестнице, виляя своей неблагодарной, хорошенькой, маленькой задницей.

— Спокойной ночи, Вон.

Я: 1. Ублюдок: 0.

Как я и говорила, мне известны такие мужчины как он.

Забираясь в постель, решаю, что бурбон, пожалуй, станет моим новым любимым напитком. Чего не скажешь о Воне. Высокие, темноволосые, загадочные мужчины никогда были не в моем вкусе. Закатываю глаза от очевидной лжи.

Словно мои мысли призвали его, дверь открывается, и входит Вон. Он с усмешкой смотрит на подушку на полу, прекрасно понимая, что она не сама туда попала. А затем стягивает рубашку, обнажая рельефный пресс и множество татуировок. Повязки на руке больше нет — рана полностью зажила. Это странно. Он расстегивает ремень и медленно вытягивает кожаный ремешок. Всё это время его темные, ониксовые глаза не отрываются от меня. Мышцы на предплечье напрягаются, когда он бросает его на пол. Прежде чем я успеваю возразить и прогнать его, он стягивает штаны.

Передо мной стоит мужчина под два-метра-слишком-много-сантиметров-чтобы-угадать ростом — сплошные мышцами и в одних только, слишком обтягивающих, трусах.

Мой рот открывается сам собой — боги, надеюсь там носок, потому что ни один мужчина не имеет права быть настолько одаренным природой.

Он подхватывает подушку с пола, бросает ее на кровать и растягивается на матрасе, закидывая свою огромную ногу на мою половину. Помечая территорию.

Вот это задница.

— Что ты делаешь? — цежу сквозь стиснутые зубы.

Он одаривает меня победоносной, наглой ухмылкой.

— Это моя комната. Моя кровать. А ты в ней.

Фыркаю и поворачиваюсь к нему спиной.

— Ублюдок, — бормочу себе под нос.

Но оскорбление тонет в оглушительном храпе, исходящем из его дурацких пухлых губ.

Я накрываюсь одеялом с головой.