Глава 9

Ужин не уступал в странности групповой сессии. На этот раз ни с того ни с сего поехала крыша у Розы. Только что сидела со мной рядом за столом, гоняя еду по тарелке и изливаясь в любви к новой песне Тэйлор Свифт, и вдруг, непонятно с какого перепугу, швырнула поднос с едой в стену.

– Не буду я это жрать!

Полли, ничуть не взволнованная, даже не глядя на Розу, нажала кнопку переговорного устройства у двери.

– Отказывается есть.

– Ясно, – прохрипел ответ.

Я даже не успела ничего сказать Розе, чтобы попытаться ее успокоить, – дверь распахнулась, и появились те же трое вышибал, которые днем утихомиривали Дорис.

– Ну давай, Роза, пойдем, – сказал самый маленький. – Правила знаешь.

Роза продолжала сидеть, крепко сжав на груди руки, и сверкала на них глазами.

– Давай не будем все усложнять.

Роза даже не шелохнулась.

Они шагнули к ней, дружно набросились на нее и схватили за обе руки. Санитары пытались поднять ее со стула, а Роза билась и царапалась, как кошка, которую бросили в ванну с водой. Стул упал назад, и она начала пинать его своими ногами-спичками. Ее вынесли с воем и плачем, как Дорис. Меня потряс этот неожиданный взрыв – ведь она казалась такой тихой и робкой девушкой.

– Психопатка, – пропела Тоби с другого конца комнаты, как только за Розой захлопнулась дверь.

– А я говорю? В смысле, можно хоть поесть спокойно? Некоторые люди любят поесть, – подхватила Шелли.

И они расхохотались, вместе с Дениз, которая сидела рядом.

– А если она не хочет… – сказала я. Подмывало добавить, что им-то, пожалуй, стоило бы воздержаться от еды – все три далеко не худенькие, – но это было бы жестоко, а мне не хотелось быть жестокой. Вместо этого я добавила: – Вы же не знаете, каково ей.

Шелли, подняв брови, ухмыльнулась мне.

– А ты знаешь?

Я пожала плечами. В самом деле, я познакомилась с Розой только сегодня.

После ужина я с удивлением обнаружила ее на том же месте на диване в общей комнате, уткнувшейся в журнал, как будто ничего не случилось.

Я села рядом.

– Ну, подруга. Задала ты им.

Меня впечатлило, что эту щуплую девушку удерживало трое здоровых мужиков.

Она подняла на меня глаза – красные, припухшие и все еще слезящиеся. Зрачки словно булавочные проколы.

– Вот и поужинала вместе со всеми. Опять насильное кормление в одиночку.

– Отстой.

Я знала, что это такое – когда тебя кормят насильно. В первые месяцы у Рутов Боб держал мне рот открытым, а Далила, торопясь, запихивала туда еду. Потом Боб запрокидывал мне голову назад и зажимал рот, пока не проглочу. Но, сколько они ни пихали в меня, все возвращалось обратно, и, несмотря на чудовищные усилия, в итоге еда оказывалась у них на одежде.

– Как они заставляют тебя есть?

Она шмыгнула носом.

– Это омерзительно. Дают мне здоровенные протеиновые коктейли, на вид и на вкус как толченый мел. Но это даже не самое ужасное. В этих коктейлях по тысяче калорий. Прикинь? Надо выпить весь коктейль, плюс съесть то, что положат на тарелку. Они не отступятся, пока не стану как корова.

– А если отказаться? Запихнут еду тебе в горло? – При этих словах я рефлекторно сглотнула.

– Они бы с удовольствием. Уроды, – фыркнула Роза. – Не, если я не ем, они вставляют мне трубку.

– Трубку? Боже, это как?

– Раньше пихали в нос, но я ее вытаскивала, и начиналась инфекция. Так что теперь прямо в желудок пихают. – Она задрала футболку и показала на свой бок. – Глянь.

Я наклонилась поближе. У нее на правом боку было три больших прокола, словно недавно ее укусил вампир.

– Ух ты. – Я никогда не видела ничего подобного. – Может, просто плюнуть и поесть? Ведь так проще?

Она взглянула на меня так, будто я предложила кого-нибудь удавить, и, опустив футболку, скрестила руки на груди.

– К тебе сегодня придут?

– Да, придут, – подтвердила я.

Она подалась ко мне и понизила голос:

– Имей в виду, что команда с родственниками тоже разговаривает. Расспрашивают, как, по их мнению, у тебя идут дела. Так что лучше, сама понимаешь…

Я понимающе кивнула и обернулась на Полли – не услышала ли, – но той уже не было. На ее месте сидел плотный парень в кожаных шлепанцах, похожий на хиппи. Он пялился на Шелли, Тоби и Дениз, играющих в карты в центре комнаты, и не обращал внимания на нас. Время от времени одна из картежниц, громко смеясь, оборачивалась и ослепительно ему улыбалась. Парень глуповато ухмылялся в ответ, явно польщенный таким вниманием.

Мне не хотелось видеть Боба, Далилу и Томаса вместе – встреча предстояла странная и неловкая, – но выбора не оставалось, потому что нужно было спросить Далилу о похоронах. Я хотела знать, где пройдет прощание и во что Эмили будет одета в гробу. Мне хотелось, чтобы меня похоронили рядом с ней. Если убить себя сразу, как только выпустят, может, так и получится. Больше ничего меня не волновало. Надо только составить четкий и безотказный план.

Самое простое и быстрое – застрелиться, но я не знала, как добыть оружие, а если бы и знала, то на это ушли бы недели, которых у меня нет. Другой вариант – таблетки, но с таблетками нет гарантии. Эмили глотала их не раз, и я знала, что, как правило, они тебя не убивают – просто станет очень хреново, потом выблюешь все и проснешься, как с похмелья. А просыпаться мне нельзя. Последний раз проснулась – больше этого не повторится.

Оставался еще вариант: вскрыть вены. Я знала, как правильно – вертикально, а не по горизонтали, как большинство думает. Но что, если не попаду в вену, или разрежу недостаточно глубоко? Как всегда, уже от одной мысли о том, чтобы резать себя, меня передернуло. Что Эмили сделала с собой в этот последний раз?

До этого я не разрешала себе вспоминать ту ночь, когда это случилось, – слишком болезненно. Но надо было понять, как это ей удалось, – может, если повторю, то и у меня получится. Собравшись с силами и отодвинув эмоции подальше, я попыталась вспомнить все беспристрастно, как ученый, прокручивая сцену в голове, будто видеозапись о каких-то других людях.

Таблетки валялись повсюду, ее вырвало, значит, она проглотила целую кучу. Ее и раньше всегда тошнило от таблеток. Что же она приняла такое в этот раз, что ее вырвало, но все равно хватило, чтобы умереть? Еще была кровь, но это оттого, что она, как обычно, резала себя – а может, пыталась резать глубже, чтобы покончить с собой? Или сделала что-то еще, о чем я не знала? Или и то и другое сразу? Наверное, в этом и есть ключ к успеху, и мне тоже так надо.

Внезапно меня осенило, что я уже один раз пыталась убить себя. Я попала в больницу после этой попытки, но ничего не помнила о том, что произошло накануне вечером. Я напрягала память, но ничего не вспоминалось. Пыталась вызвать что-то в сознании, но тщетно. Видела только Эмили. Я могла вспомнить все до того момента, как открыла дверь в ванную и обнаружила ее скорченное тело, и больше ничего. Ее труп, и сразу темнота.

Кто нас нашел и как я попала в больницу? Я кому-то позвонила? Как сделать так, чтобы снова не вышло промашки? Мысль о том, чтобы снова проснуться в больнице и понять, что все еще жива, а Эмили по-прежнему мертва, была невыносима. На этот раз мой план должен обязательно сработать. Надо придумать хороший план, гораздо лучше, чем в прошлый раз.

Я решила на обратном пути из больницы попросить кого-нибудь купить мне крепкий алкоголь, хотя и ненавидела пить и к тому же он мерзко обжигал горло. Потом остановлюсь у аптеки, зайду за ацетаминофеном в максимальной дозировке. Мало кто знает, но ацетаминофеном можно отравиться. Эмили как-то раз мне объяснила, что он полностью вырубает организм. Если сожрать несколько пригоршней таблеток и запить алкоголем, то потом проще будет вскрыть вены, только надо не перепить, а то еще вырублюсь или блевану, и тогда все зря. Пить, конечно, рискованно, но придется, а то еще не смогу разрезать себя. Лягу в ванну, как раньше делала Эмили, чтобы не заляпать все кровью.

Чем дальше я обдумывала свой план, тем менее выполнимым он мне казался. Если покончить с собой в квартире – как узнают о моей смерти? Звонить кому-нибудь и предупреждать нельзя – помешают. Кроме Томаса, я ни с кем регулярно не общалась, и даже он часто не видел меня по нескольку дней подряд. Пока он хватится, может пройти неделя, а Эмили к тому времени уже похоронят, и будет поздно. Нет, самоубийство в квартире не подходит. Во всяком случае, если я хочу, чтобы меня похоронили одновременно с Эмили, – а я хотела этого больше всего на свете. Единственное, что поддерживало меня на плаву, – сознание, что если продержусь семьдесят два часа, то смогу торжественно умереть с ней вместе. У меня оставалось еще два дня на разработку плана.

От этих мыслей меня отвлек громкоговоритель, из которого послышалось мое имя. Меня пришли навестить.

– Удачи, – пожелала Роза, не отрываясь от журнала.

– Спасибо, – бросила я и поспешила к сестринскому посту.

Далила, Боб и Томас стояли у поста, улыбаясь мне изо всех сил. И Томас, и Далила выглядели гораздо лучше, чем вчера, – оба приняли душ и принарядились. Далила сделала макияж, искусно замаскировав сыпь, и завила волосы в тугие локоны, как делала последние двадцать лет. У Томаса немного спали темные круги под глазами, хотя мертвенная бледность осталась. Боб заправил рубашку в джинсы, что делал только в особых случаях, и я невольно испытала прилив нежности к нему за этот жест. В руках он держал букет цветов, с которых капала вода.

– Вазу отобрали, – извиняющимся тоном объяснил он, заметив мой взгляд. – Сестры говорят, нельзя стеклянную. Пошли за пластиковым стаканчиком.

Все трое широко улыбались, и все трое по очереди обняли меня – сегодня я не стала сопротивляться.

– С гостями можно пойти в свою комнату, – сообщила одна из сестер. – Давайте я возьму цветы, сейчас найдем, куда их поставить.

Боб передал ей букет, а из-за стойки вышла другая сестра и повела нас в женский коридор. Она остановилась у двери по правую сторону, отперла ее и распахнула.

– Дверь закрывать не разрешается. Извините.

Впервые после того, как меня вкатили на кресле в отделение, я увидела свою комнату. Все в ней оказалось привинчено к полу: у стены больничная койка с кнопкой вызова сестры, напротив – маленький металлический комод с тремя ящиками. У другой стены небольшой письменный стол и стул – единственный незакрепленный предмет обстановки. Стены, выкрашенные белой краской, и такой же казенный линолеум, как во всех остальных помещениях. Все настороженно огляделись по сторонам.

Далила нарушила тишину первой.

– А что, довольно уютно. Только хорошо бы немного оживить, может, я принесу картины.

– Не стоит. Я здесь долго не задержусь.

Все продолжали стоять, отчего комната казалась еще меньше.

– Как прошел день, зайка? – спросил Боб.

– Странный день. Здесь у некоторых очень серьезные проблемы. Много настоящих больных. Даже радует, что у меня все далеко не так плохо.

– Ты так считаешь? – удивился Боб.

Он, подняв брови, взглянул на Далилу. Та пожала плечами.

– Да, конечно. Я почти уверена, что большинство здесь слышат голоса и у них постоянно едет крыша. Наверное, мне нужно радоваться, что я не такая. – Мои слова повисли в воздухе в ожидании ответа.

– Лиза говорит, что здесь работают лучшие психиатры штата, так что ты в хороших руках. Да, и еще обещала навестить тебя, когда ты устроишься, – сообщил Боб.

Повидать Лизу, конечно, неплохо, но она обладает просто сверхъестественной способностью заставлять меня говорить о том, о чем мне не хочется, а рисковать проболтаться, что планирую убить себя, как только выпустят, я не могла.

– Вряд ли пробуду здесь долго, так что она может и не успеть. Я почти уверена, что меня скоро выпишут, – возразила я.

– Кажется, здесь довольно уютно, – повторила Далила.

Снова наступила тишина. Я села на стул у стола. Они втроем присели на край койки. Боб ободряюще обнял Далилу за плечи. Томас устроился справа от них в изножье – теперь, судя по позе, он немного расслабился. Они сидели рядком, словно старые приятели.

На сей раз тишину нарушил Томас.

– Я все время за тебя молюсь, вписал твое имя в общий помянник. Не переживай: без всякой конфиденциальной информации, без подробностей о том, что с тобой происходит. Просто сказал всем, что тебе сейчас нужна поддержка.

Он меня раздражал. И не потому, что мне не хотелось оказаться в помяннике у него в церкви, – нет, просто он вторгся в очень личные сферы моей жизни, куда я его вовсе не приглашала.

– Кормят неплохо, – заметила я.

– Это хорошо. – Боб похлопал себя по свесившемуся над ремнем животу, особенно заметному с заправленной рубашкой. Все засмеялись, а я снова улыбнулась. Боб всегда умел вызвать у меня улыбку.

В комнате воцарилось неловкое молчание. Мы бы не знали, как себя вести и в обычной обстановке, а в таком месте – тем более. Последний раз я была в одном помещении с Бобом и Далилой на Рождество. И даже тогда зашла только ненадолго – соврала, что за праздники надо сделать большой проект в колледже, и заехала только завезти подарки. Я редко говорила по телефону с Бобом, потому что он ненавидел такой способ общения, а Далиле, после нашего разговора об Эмили, звонила далеко не каждую неделю.

Я уставилась на Томаса. Он переводил взгляд с Далилы на Боба и не замечал моего взгляда. Сложно было представить, что чуть больше недели назад у себя в машине я пела о нем сопливые любовные песенки. Теперь, глядя на него, я чувствовала только раздражение, как если бы он обманом заставил меня влюбиться в себя и в результате началась вся эта маета.

– Далила, когда похороны Эмили? – спросила я.

Ее глаза наполнились слезами. Боб взял ее руку в свою и начал гладить.

– Я знаю, это тяжело, но надо все обсудить, – настаивала я.

– Ты не представляешь, насколько это тяжело, – пробормотала Далила, и слезы полились по ее лицу, оставляя черные дорожки туши до самого подбородка.

– Пожалуй, не стоит сейчас об этом говорить, – вставил Томас.

– И когда же, если не сейчас? – Я сама удивилась резкости своего тона.

– Мне кажется, будет лучше, если сначала с тобой поговорят об Эмили врачи, – осторожно предложил Томас.

– Тебе кажется, значит? А мне вот кажется, что врачи не знают ничего об Эмили, в отличие от ее родных. – Мой тон из резкого стал злым. Я пристально смотрела на него, пока он не отвернулся.

– Я, пожалуй, согласен с Томасом, – вставил Боб.

– Ты же даже не знаешь Томаса. Вы только познакомились. Когда это вы трое успели так подружиться?

– Но, солнышко, я думала, ты будешь рада, что он здесь. Ты столько времени с ним проводишь. Ну, ты ведь с нами почти не общаешься, мы даже не знаем, что с тобой происходит. И понятия не имели, что все настолько далеко зашло. Нам казалось, он знает гораздо больше, чем мы, – заговорила Далила. – Он так…

Томас перебил ее:

– Ничего страшного. Я понимаю, она сейчас расстроена. Я могу выйти. – Он начал вставать.

– Нет-нет, дорогуша, не нужно уходить. – Далила положила руку ему на колено.

Я хоть и злилась на него, но тоже не хотела, чтобы он уходил.

– Прости, что я так резко с тобой, Томас. – Меня по-прежнему удивляло, почему он так меня раздражает.

Он пожал плечами.

– Ничего. Я понимаю.

Хорошо, что он понимал, я-то совершенно ничего не понимала.

– Мне все же хочется поговорить о похоронах Эмили, – сказала я.

– Боже, Элизабет, ну когда ты уже уймешься? Ну пожалуйста! Хватит уже этого безумия! – вскричала Далила.

– Я вовсе не хочу делать тебе больно, честное слово. Просто хочу обсудить – я же ничего не знаю о ваших планах. Я обязательно должна пойти. Меня уже выпишут к тому времени?

Я понимала, что Далиле тяжело, но этот разговор был необходим. Обсуждение похорон Эмили заставляло ее принять утрату – увидев вчера ее горе, я тоже осознала бесповоротность случившегося. Я бы смягчила ее боль, если бы могла, но это просто нереально.

– Ты п-просто, твоя мама просто… Я-я-я… – Боб всегда заикался, когда нервничал.

– Хватит, Боб! Я так устала от всего этого. Меня уже тошнит. Я больше не могу. Не могу! – вскрикнула Далила.

Я впервые увидела ее такой. Далила никогда не кричала, ни в расстройстве, ни от досады. Даже не повышала голос. Причин сорваться у нее было более чем достаточно, но она неизменно сохраняла самообладание. У меня эмоции тоже грозили вырваться наружу, но я поспешила задавить их. Надо сосредоточиться на главном.

– Прости, что расстроила тебя. Пожалуйста, прости. – Я встала со стула и, подойдя к Далиле, обняла ее и погладила по спине – не уверена, что делала это хоть раз в жизни, но мне хотелось как-то загладить свою вину.

– Может, если бы мы отвели ее на могилу… – пробормотал Боб у нас за спиной.

Я отшатнулась, как от удара, и уставилась на Боба.

– Что ты сказал? – спросила я.

Он заикался, лицо залилось яркой краской.

– Н-ничего. Я ничего не говорил.

– Ты сказал что-то про могилу. Я слышала. – Голова у меня шла кругом. – Что? Что ты сказал?

– Боб, милый, может…

– Что ты сказал?

Я отпустила Далилу и, встав, развернулась к Бобу.

– Ничего. Правда ничего.

Он переводил взгляд с Далилы на Томаса и обратно. Томас сидел с выпученными глазами, а Далила вцепилась в койку, будто опасаясь, что вот-вот сползет на пол.

Я слышала, что сказал Боб, хотя он и отказывался это повторить. Он сказал, что им надо отвести меня на могилу Эмили. Они уже похоронили ее. Закопали в землю без меня. Как они могли? Как они могли не подождать меня? Я вскочила со стула.

– Уходите! – заорала я на них, указывая на дверь. – Вон. Все. Уходите! Вы похоронили ее. А меня даже не было рядом! Как вы могли? Зачем вы так со мной?

Они, все трое, двинулись ко мне, вытянув руки, пытаясь подойти и коснуться. Я отпрянула, как от зомби, забралась под письменный стол и сжалась в комок.

– Уйдите! Уйдите! Уйдите! – Я молотила руками по линолеуму. Они пытались прикоснуться ко мне, схватить. Они не отставали. Их слов я не слышала. Мои вопли бились в мозгу, как осколки стекла.

– Кажется, визит окончен, – послышался мужской голос откуда-то издалека, словно с другого конца длинного туннеля.

Я подтянула колени к груди, обхватила их руками и положила голову сверху. Они прощались, но я отвернулась и не слышала, что они говорят. Мне хотелось только, чтобы они ушли – пусть хоть вообще больше никогда не приходят. Когда я наконец подняла голову, в комнате никого не было, кроме похожего на хиппи парня. Он стоял, скрестив руки, рядом с моей койкой.

– Можно я сразу лягу? – говорить было больно и трудно, в висках стучало.

– Конечно. Только позову кого-нибудь из женщин.

Он нажал кнопку на стене, и в дверях появилась полная афроамериканка с черной сумкой-мешком. Сумка была моя, хотя я не помнила, чтобы ее собирала.

– Вали отсюда, мистер Мужик, – велела она с улыбкой.

Парень, шаркая, удалился.

– Меня зовут Фелиция. Тебе повезло, что я здесь. – Она бросила сумку к моим ногам. – Кажется, у тебя тяжелый день?

Мне не хотелось ничего говорить, я полностью выговорилась за день. В горле стоял огромный комок. Перед глазами вспыхивало лицо Эмили, и я не могла его отогнать. Ее улыбка. Зеленые глаза с искорками, которые вспыхивали, когда она радовалась. Смех, который так и рвался наружу, заражая всех вокруг. Мучительные картины.

– А ты, я смотрю, неразговорчивая? Это ничего. Зато я люблю потрепаться. Бог свидетель, слова у меня никогда не кончаются. Думаю, тебе еще захочется заговорить, лишь бы я заткнулась. – Она от души рассмеялась. – Ты так и будешь там сидеть или выйдешь и переоденешься в пижаму?

Я выползла из-под стола, расстегнула сумку и обнаружила внутри свои аккуратно сложенные вещи. Должно быть, Далила их собрала. Я вытащила белую футболку и свои любимые пижамные штаны и встала, держа их в руках.

– Извини, но я пока должна находиться в комнате, когда ты переодеваешься. – Фелиция пожала плечами. – Но я отвернусь. Подглядывать не буду, честное слово.

Я быстро стянула с себя больничную одежду и надела пижаму.

– Готово.

В собственной одежде мне сразу стало спокойнее.

– Быстро ты. – Фелиция повернулась и дала мне маленькую розовую таблетку и бумажный стаканчик. – Вот. Это поможет.

Я взяла их у нее из рук, не задумываясь проглотила таблетку и отдала ей пустой стаканчик.

– А теперь забирайся-ка в постель и отдыхай. Я буду здесь, за дверью. Если понадоблюсь – зови, ладно? – сказала она.

Я залезла под белые хрустящие больничные простыни. Койка тихо скрипнула под моим весом, матрас оказался жестким. Но мне было все равно. Я быстро заснула, задолго до того, как в отделении объявили отбой.