Глава 3

К моему удивлению, Лиза ничуть не изменилась. Я уже готовилась увидеть седые волосы и круглые стариковские очки на носу, ведь с нашей последней встречи прошла, казалось, целая жизнь. А она выглядела точно так же, как я помнила, и прямые волосы остались черными, разве что раньше они были длинными, а теперь обрамляли ее узкое лицо аккуратненьким каре. Все те же внимательные голубые глаза и безупречно ровные зубы – результат многолетнего ношения брекетов, не иначе. Мы провели у нее в кабинете целую вечность – мне даже начинало казаться, что она взяла нас на воспитание вместе с Рутами.

Боб и Далила пытались зачать ребенка, но это никак не удавалось, и они впадали во все большее отчаяние. Им обоим очень хотелось иметь ребенка, и после нескольких неудачных попыток ЭКО они решились взять детей на воспитание. Для Боба это означало просто стать отцом, однако для Далилы – нечто гораздо большее. Всю свою боль от невозможности зачатия она обратила на поиски детей, которым требовалась помощь. Ей недостаточно было просто взять ребенка – ей хотелось его спасти.

После обследования в больнице нас отвезли к Рутам на полицейской патрульной машине. Далила обожала вспоминать, как при виде того, как нас высаживают с заднего сиденья, словно самых юных в мире преступниц, у нее растаяло сердце. Мы боялись, и полицейский подбадривал нас всю дорогу. Далила открыла дверь, не дожидаясь стука. Мы с Эмили стояли на крыльце, уцепившись друг за друга. С тех пор как пожарные спасли нас, мы так ни с кем и не разговаривали.

– Заходите, лапушки, – приветствовала нас она. У нее был добрый голос, и мы пошли к ней, в нашу новую жизнь.

Мы ни в чем не походили на нормальных детей, и Боб и Далила никак не могли предугадать, с какими трудностями им предстояло столкнуться. Огромной проблемой стала еда. Я не ела совсем ничего, а Эмили запихивала в рот все, до чего могла дотянуться. От этих крайностей мы обе страдали. Эмили рвало от излишеств, а я теряла вес.

Мы не пробовали никакой твердой пищи, кроме сырной пиццы и хлеба. В двух кварталах от стрип-клуба, где работала мать, находилась небольшая круглосуточная пиццерия, и, когда у нее не было мужчины, она иногда брала там еду навынос. От жирной пиццы нас пробивал понос, но это не останавливало. Оно того стоило. Помимо пиццы мы питались водой, детской смесью и хлебом. Все шкафы на кухне у нас в квартире были забиты хлебом и смесью. Больше ничего. Мы разводили смесь водой из-под крана и пили из бутылочек. Социальные работники сказали Далиле, что от этого у нас сгнили передние зубы, но зато мы не умерли от голода и наше развитие не пострадало из-за многолетнего отсутствия важных нутриентов. Когда нас привезли к Рутам, мы так и сосали молочную смесь из бутылочек.

Обычная еда казалась мне странной, и класть ее в рот было противно. Мне не нравилось жевать, не нравилось ощущать текстуру пищи, не нравилось, как она раздавливается на зубах. Я выплевывала все изо рта, потому что, пытаясь проглотить, начинала задыхаться, что вызывало приступ дикой паники. Эмили, наоборот, всегда было мало. Она оказалась в раю и подбирала все и со своей тарелки, и с моей. Ночью тайком пробиралась на кухню и опустошала холодильник. Иногда я шла за ней и смотрела, как она уплетает маринованные огурцы прямо из банки, заедая взбитыми сливками и остатками ужина.

– Бу-э. Как ты можешь это есть? – спрашивала я, передергиваясь от отвращения.

Эмили хихикала с перемазанным ртом.

– Вкусно же.

Мы научились есть, но это был долгий мучительный процесс, включая принудительное кормление в сочетании с символическими наградами для меня и замками на кухонных шкафах и холодильнике для Эмили.

Нам не нравилось, когда нас разлучали, и это тоже превратилось в проблему, поскольку все были полны решимости разорвать нашу зависимость друг от друга. Когда это происходило, мы впадали в ярость и начинали кусаться и биться головой об стену. То есть я кусалась, а Эмили билась.

Были и другие проблемы. Мы никогда не жили по режиму, никогда не ложились спать и не вставали в определенное время и даже не понимали разницу между ночью и днем. Не умели спать ночью не просыпаясь. У Рутов словно появилось сразу двое новорожденных, только нам-то было уже семь. Хуже того, нас никто никогда не приучал ходить в туалет, и по ночам то и дело случался конфуз – единственное, что приходилось стирать только один комплект постельного белья. Только через год мы приучились спать всю ночь без происшествий.

Боб и Далила терпеливо сносили все наши недостатки, даже то, что мы избегали физического контакта с ними, что их очень расстраивало. Мы были ласковы между собой, но отшатывались, когда к нам пытался прикоснуться кто-то посторонний. Далиле хотелось брать нас на руки и обнимать перед сном – для этого она поставила в обе наши комнаты кресла-качалки. Она сажала меня к себе на колени и обхватывала руками, но я не любила сидеть на коленях, ни у нее, ни у кого другого. Иногда дорогие друзья матери заставляли меня сидеть у них на коленях, и я каждый раз вспоминала об этом и начинала вертеться и извиваться, пытаясь устроиться поудобнее, но тщетно. Я обожала, когда Эмили гладила меня по спине, но от прикосновений Далилы кожа чесалась, будто под нее запустили жуков, и я сбрасывала с себя ее руки.

С Бобом найти общий язык было проще, чем с Далилой. Меня завораживали его глаза, чувство безопасности, которое они излучали. Когда он улыбался или смеялся, в них вспыхивали искорки. У всех мужчин, которых я видела до него, глаза были мутными, и, как только мать закрывала за собой дверь спальни, в них оживали демоны, – а в глазах Боба на демонов не было и намека. К тому же, в отличие от Далилы, он ничего от нас не ждал. Гораздо раньше ее он понял и принял, что наши с Эмили раны не залечит никакая любовь, даже самая искренняя, и довольствовался тем, что мог дать нам, не пытаясь нас переделать.

Боб нашел свой подход к каждой из нас. С Эмили он часами рисовал, а со мной любил смотреть сериал «Друзья». Пусть он помнил чуть ли не все реплики Джоуи наизусть и знал все повороты сюжета – все равно живот у него то и дело ходил ходуном, словно он смотрел эпизод впервые. Мы провели с ним много вечеров на диване перед телевизором. Он сидел на своей стороне, я – на своей, и между нами пролегала невидимая граница, которую он, в отличие от Далилы, никогда не пытался пересечь.

Руты никогда не справились бы с нами и нашими проблемами без помощи Лизы. Наше перевоспитание происходило при помощи графиков и наклеек, которые они приносили из ее кабинета домой и вешали на холодильник. Они висели там, сменяя друг друга, пока мы не перешли в девятый класс.

Когда Лиза говорила с Рутами о нас, звучали такие термины, как «ненадежная привязанность» и «реактивное расстройство привязанностей». Тогда я не знала, что значат эти слова, да и теперь не знаю. Иногда в кабинете у Лизы меня заставляли сидеть на коленях у Далилы – она крепко обнимала меня, а я билась и орала. Эмили тоже это ненавидела, но не сопротивлялась, как я, а просто обмякала, когда приходила ее очередь. Наверное, им было бы проще работать с нами, если бы мы рассказали, как над нами издевались дорогие друзья матери, но мы не рассказывали. Никогда. Мать пригрозила, что убьет нас, если мы кому-нибудь расскажем, и ее угрозы оставались для нас вполне реальными, хотя физически она уже не присутствовала в нашей жизни. Мы ни с кем никогда об этом не говорили, даже между собой.

Несмотря на все усилия, мы с Эмили не реагировали на Боба и Далилу так, как они надеялись, хотя полюбили их по-своему и привыкли к упорядоченности и стабильности, которую они нам дали. Просто все получилось вовсе не так, как они себе представляли.

– Элизабет! – воскликнула Лиза и заключила меня в объятия. Положив руку мне на талию, она провела меня к себе в кабинет. На полках громоздились куклы и игры, на полу валялись кубики и кусочки пазлов. Огромный ящик с мягкими игрушками, куда мне так нравилось нырять головой вперед, стоял на своем месте. Небольшой письменный стол приютился в углу, над ним на стене, выглядывая из-под рисунков, сделанных восковыми мелками и пальцами, висели дипломы. Я остановилась, глядя на синее кресло-мешок, в котором сидела когда-то. Шлепнуться в него сейчас было бы уже чересчур. Лиза указала мне на стул с прямой спинкой перед своим столом, а сама уселась на свое место.

– Садись. Очень рада тебя видеть.

Я плюхнулась на деревянное сиденье и почувствовала себя великаншей: все казалось намного меньше, чем я помнила. Даже Лиза, казалось, стала на голову ниже.

– Отлично выглядишь, – улыбнулась она.

Я улыбнулась ей в ответ. Любовь делает все вокруг светлее и ярче, живее. Сама замечала за собой последнее время.

– Ну, рассказывай же, как у тебя дела. Далила писала мне, что ты получила полную стипендию на образование. Я чуть не лопнула от гордости! Ты сейчас на каком курсе? – спросила она.

– На втором, первый семестр.

– В Галстоне?

– Ага, – кивнула я. – На следующий год думаю перевестись в университет. Я только начинаю выбирать куда. Еще не решила, на юридический хочу или на медицинский.

– Думаю, юрист из тебя получится, ты всегда была склонна к логике и анализу. Пожалуй, тебе это подойдет.

Я забросила ногу на ногу и отвела глаза, избегая ее взгляда. Забыла уже, как она смотрит: словно видит тебя насквозь, все нутро.

– Ты работаешь?

– Да, телемаркетинг. Работа тупая, но платят неплохо и можно подстроиться под расписание занятий, так что нормально.

– Чудесно.

Повисла неловкая пауза.

– В общежитии живешь? – наконец спросила Лиза.

– Нет, снимаю квартиру – не в кампусе, но совсем рядом, очень удобно.

Всегда ненавидела разговоры ни о чем.

– Итак, с чем же ты пришла ко мне сегодня? – спросила Лиза.

Видимо, она ненавидела подобные разговоры не меньше меня.

Я откашлялась. Потом откашлялась еще раз. В серьезных разговорах я не сильна.

– Ну, м-м, у меня появился бойфренд.

– Давно пора! – рассмеялась Лиза. – Везучий парень. Расскажи мне о нем.

Она откинулась в кресле, которое уперлось спинкой в стену.

– Его зовут Томас, мы вместе работаем. Мы встречаемся уже почти год. Мне кажется, я его люблю. – Я покраснела.

– Отлично! Я так за тебя рада. Любовь – это прекрасно, мне кажется, это замечательная проблема. – Она улыбнулась.

Я робко улыбнулась в ответ. Если бы все было так просто.

– Но есть еще Эмили… – остаток фразы повис в воздухе.

Лиза встала из-за стола, подошла ко мне и уселась на стул рядом. Запах у нее стал другой: раньше она пахла цветами, а теперь ванилью, будто только что пекла печенье. Она положила руку мне на колено.

– Элизабет, не переживай. – Она замолкла и подождала, чтобы ее слова дошли до меня. – Нет ничего страшного в том, чтобы любить кого-то еще, кроме Эмили. Ты ведь знаешь это сама, правда? Отпустить человека – это нормально.

Я не спеша переваривала ее слова. Когда я еще общалась с Далилой регулярно, а не раз в несколько недель, как сейчас, она говорила мне то же самое. «Лапушка, я уже много раз тебе говорила, но повторю снова: тебе станет легче, если ты наконец отпустишь Эмили. Она тянет тебя назад, не дает тебе жить полной жизнью и быть счастливой», – увещевала она меня после жалоб на Эмили, что та снова залегла в постель и отказывается вставать.

Ей никогда нас не понять. Эмили и я – как два тела с одной душой, а как можно отказаться от души? После того как Далила это сказала, я повесила трубку и месяц с ней не разговаривала. Через какое-то время наши разговоры возобновились, но ограничивались лишь учебой и бытовыми вопросами.

Но из уст Лизы то же самое прозвучало по-другому. С ней всегда так получалось – то ли потому, что она все знала про наше детство, то ли благодаря многолетнему опыту подбирать нужные слова в самый подходящий момент. Как бы там ни было, я вдруг перестала чувствовать себя виноватой из-за того, что полюбила Томаса, – моей любви хватит на них обоих. Просто надо убедить Эмили, что, несмотря на то, что в моей жизни появился Томас, я не перестану заботиться о ней.

– Спасибо.

Лиза снова улыбнулась.

– Хочешь еще о чем-нибудь поговорить? Может, тебе от меня что-нибудь нужно? Чем я могу помочь?

– Не знаю, говорила Далила или нет, но Эмили опять впала в жуткую депрессию. Еще хуже, чем раньше. Я ничего не говорила ей про Томаса, боялась сделать больно, но мне хочется рассказать. Только не знаю, как это сделать.

Лиза, наклонив голову, изучала мое лицо и молча подбирала слова. Она всегда выбирала их очень тщательно.

– Думаю, Эмили все поймет.

– Правда? – Сердце мое переполнилось радостью. Лиза знала Эмили как никто, если не считать меня, и это вселяло надежду.

– Я всегда готова тебе помочь, сама знаешь. Давай запланируем несколько встреч: поговорим о твоих отношениях с Томасом и о том, как они влияют на отношения с Эмили, – как ты думаешь?

Тут и думать было не о чем.

– Конечно! – воскликнула я.

Я пожалела, что не пришла к ней несколько месяцев назад, когда впервые подумала об этом. Лиза присутствовала при всех важных моментах в нашей жизни и может оказать поддержку при переходе на следующий этап.

– Предлагаю тебе сразу записаться на следующую неделю. Чтобы по-настоящему разобраться в ситуации и составить конкретный план.

– Конечно. – Всегда любила составлять планы. Я встала. – Сколько я вам должна за сегодняшний прием?

Она отмахнулась.

– Рада была тебя видеть. Насчет сегодня не волнуйся. Финансовые вопросы решим на следующей неделе, когда начнем заниматься. Буду рада снова поработать с тобой.

Она с улыбкой встала и проводила меня до двери.

– Как поживают Руты?

– Вроде хорошо. С тех пор как Эмили заболела, мы почти не разговариваем. – Лиза приоткрыла рот, но тут же закрыла его. – Думаю, они тоже переживают. Вряд ли им снова хочется разбираться с ее депрессией, – пояснила я.

Когда мы учились в старших классах, Далила впала в едва ли не более тяжелую депрессию, чем Эмили, когда узнала, что та себя режет. Они больше не хотели говорить об Эмили и перестали спрашивать меня о ней. Я делала вид, что не замечаю, потому что Эмили сама не хотела, чтобы они узнали, насколько все серьезно, – всем было проще просто молчать.

– Очень рада была тебя видеть. И я всегда здесь, если понадоблюсь. Всегда. – Лиза крепко обняла меня. – Береги себя. Увидимся на следующей неделе.

– Обязательно, – пообещала я.