Глава 19

Я лежала в постели без сна, разглядывая панели потолка. Стоило закрыть глаза, и я видела свои ноги.

Мои ноги. Мои раны. Мои шрамы. Мое тело.

Как можно сотворить такое с собой? Резать себе ноги и ничего об этом не помнить? Мой мозг обманывал меня, точно так же как мозг Розы обманывал ее. Что со мной такое?

За несколько часов до этого я увидела первый проблеск надежды, но теперь от него не осталось и следа. Одно дело воображать, что Эмили все еще жива, но зверски кромсать себя и потом ничего не помнить – это уже за гранью. Меня переполнял ужас. Если я сотворила с собой такое и начисто забыла – что еще я сделала? Что еще стерто у меня из памяти? Страх снова и снова впивался в тело.

Говорить с доктором Ларсоном – не вариант. Узнай он, что я себя режу, и мне никогда уже не выйти из психушки. Он обязательно расскажет все команде, а те зашлют меня в бюджетную лечебницу. Можно рассказать Томасу, но мы с ним пока даже не касались того, что происходило перед тем, как я здесь оказалась. Он, конечно, выслушает, как всегда, но откуда ему знать, как мне помочь? Около трех часов ночи меня осенило, что хорошо бы поговорить с Лизой. Она знает мою историю, понимает меня, а я доверяю ей. Боб сказал, что она собиралась навестить меня, когда я буду готова, и вот этот момент настал. Мысль о Лизе настолько успокоила меня, что я заснула.

На следующее утро я не стала ждать, пока доктор Ларсон поинтересуется, как я себя чувствую.

– Я хочу поработать со своим прежним терапевтом, – выпалила я, не дав ему даже открыть блокнот.

– Вашим терапевтом? Вы имеете в виду Лизу?

Посреди ночи мне это показалось прекрасной идеей, да и наутро я продолжала считать, что приняла правильное решение.

– Да. С ней. Я хочу с ней увидеться.

– Мне очень жаль, но, согласно политике больницы, вы должны работать со штатными психологами, предоставляемыми пациентам. – Вид у него был оскорбленный.

– Почему?

– Наша команда всеми силами стремится обеспечивать единообразный лечебный процесс. Очень важно, чтобы получаемое вами лечение осуществлялось по единому плану.

Как по мне, он опять разводил наукообразную демагогию – именно поэтому я и хотела встретиться с Лизой, которая разговаривала, как все нормальные люди. И я не собиралась отказываться от своего намерения.

– И чем это Лиза нарушит лечебный процесс? – до этого момента я ни разу не возражала доктору Ларсону, и он опешил.

– Она не входит в нашу лечебную команду, – парировал он. – У нее нет возможности ознакомиться с вашими картами и разработанными нами планами лечения. Если хотите, после выписки вы можете обратиться к ней как к амбулаторному терапевту. Даже буду рад записать вас к ней на прием. Думаю, это отличная мысль. Мы вернемся к этому разговору, когда дело пойдет к выписке. Но до этого еще далеко, нам предстоит еще очень много работы.

– Я хочу поговорить с ней сейчас.

– Можете объяснить почему?

– Думаю, с ней мне будет комфортнее разговаривать.

– Сожалею, но такова политика больницы, – пожал плечами он. – Вероятно, мы могли бы остановиться подробнее на том, почему вам комфортнее говорить с ней, чем со мной или другими нашими психологами.

Даже если бы я объяснила, он бы все равно ничего не понял. Для него я просто бактерия в чашке Петри.

– А навестить меня Лиза может? Она не будет заниматься со мной терапией, раз это против политики больницы, но просто прийти в часы для посещений?..

Он нахмурился.

– Пожалуй, хотя я не рекомендую. Вероятно, вам это покажется странным, но я не имею права запрещать кому-то вас навещать. Вам будет нужно внести ее в список посетителей.

Сессия прошла торопливо и скомканно. Я почти не слушала, что он говорил, потому что нетерпеливо считала минуты. Время тянулось невыносимо медленно, и, едва мы закончили, я вскочила и пулей понеслась к сестринскому посту. Позвала ближайшую сестру, попросила у нее мой журнал посетителей и вписала туда Лизу. Оттуда побежала к телефону, чтобы занять очередь. До разрешенного времени оставалось еще сорок пять минут, и я пришла первой, а пока ждала, нашла ее номер в справочнике.

Пока шли гудки, я переминалась с ноги на ногу.

– Можно поговорить с Лизой? – выпалила я, как только администратор сняла трубку.

– Извините, но она сейчас занята. Что ей передать?

– Это неотложная ситуация. Мне очень нужно с ней поговорить.

– Извините, но сейчас у нее сессия, и я не могу ее отвлекать.

– Пожалуйста. Это правда неотложный случай. Ну пожалуйста! Мне нужно с ней поговорить. Перезвонить я не смогу.

– Послушайте, я уже поняла, что у вас неотложная ситуация. К нам постоянно обращаются с такими просьбами. Я могу записать ваше имя и телефон, и она вам перезвонит.

В ее тоне слышалось раздражение.

– Хорошо, пишете?

– Диктуйте.

– Так. Скажите ей, что звонила Элизабет Рут, что я в Галстонской объединенной больнице, отделение психиатрии. Мне очень нужно, чтобы она сюда пришла. По возможности сегодня вечером. А какой здесь телефон, я не знаю. Блин. Вообще без понятия.

– Уверена, что телефон больницы у нее есть. В какое время разрешаются посещения?

– С шести до семи. Пожалуйста, вы передадите все это ей? И скажете, что это очень-очень важно?

– Обязательно. Что-нибудь еще?

– Нет.

– Хорошо. Всего доброго.

Щелк.

Оставалось только повесить трубку и ждать. Я потащилась обратно в общую комнату и устроилась поудобнее, дожидаться вечера.

– Что с тобой сегодня такое? – спросила Роза.

Я пожала плечами.

– Ничего.

– С самого утра какая-то дерганая. – Она выпятила губу. – Ты что, злишься на меня, что ли? Может, я чем-то тебя обидела? Так и не сказала – чего ты вчера так ломанулась из туалета. Неужели я такая страшная?

– Думаешь, только у тебя одной проблемы? – огрызнулась я.

– Ладно, – фыркнула Роза и схватила очередной журнал. – Я и сама не хочу с тобой разговаривать.

Я, конечно, оскорбила ее чувства, но извиняться и утешать сил не было. Сегодня – нет. Все силы уходили на борьбу с паникой. Перед глазами то и дело вставали мои ноги, и каждый раз на меня накатывала волна ужаса, а к горлу подступала тошнота.

Это был самый мучительно длинный день в больнице, даже длиннее первого. Минута ползла за минутой. Я говорила себе не смотреть на часы, но от этого таращилась на них еще чаще. Каждый раз, когда казалось, что прошло уже довольно много времени, я поднимала глаза и обнаруживала, что стрелка едва сдвинулась. Это была пытка. Я мечтала о кнопке перемотки, которая мгновенно перенесла бы меня в вечер. Не знаю, что пугало меня больше – что Лиза придет или что не придет.

В тот день я остро ощущала все происходящее вокруг. Свет казался слишком ярким, голоса – слишком громкими. Я слышала, как на сестринском посту переговаривались друг с другом сестры, хотя в другие дни даже не улавливала их голоса. Преувеличенно громкий смех Шелли так резал уши, что приходилось закрывать их ладонями. В висках глухо стучала кровь.

Когда наступило время посещений, я просто изнемогла от переживаний, словно весь день простояла на старте в ожидании начала забега. Мой ужин остался нетронутым. Тем не менее, когда пробило шесть вечера, я корчилась в туалете, выплевывая в унитаз комки желто-зеленой слизи. С Лизой я столкнулась, возвращаясь оттуда к сестринскому посту.

– Привет, Элизабет.

– Ты пришла. – Я вибрировала всем телом.

Она обняла меня.

– Я так рада, что ты позвонила.

– А я рада, что ты здесь.

Больше меня бы обрадовал только приход Эмили.

– Пойдем к тебе в комнату и поговорим? – спросила она, взяв меня под руку.

Я кивнула, и мы молча пошли по коридору. Лиза закрыла за нами дверь, и комната словно уменьшилась в размерах – закрываться мне не разрешалось, даже ночью. Вероятно, она, как психотерапевт, имела особые привилегии, и я обрадовалась, что мы сможем посидеть без помех наедине.

Я забралась на кровать, а ей достался стул. Она улыбнулась мне. Лиза не стала с места в карьер расспрашивать о самочувствии, как доктор Ларсон. Вместо этого она открыла сумку и вытащила оттуда Аннабель. Я ахнула. Она вручила куклу мне.

– Подумала, что может тебе пригодиться.

Мои всхлипы заглушили ее последние слова. Я вцепилась в Аннабель и прижала ее к груди. Мы сидели молча несколько минут, пока я плакала. Когда я успокоилась, Лиза протянула мне знакомую белую расческу, и я стала, как в детстве, расчесывать кукле волосы. Как и тогда, дыхание у меня постепенно выровнялось.

В отличие от сессий с доктором Ларсоном, я сама проявила инициативу.

– У меня есть к вам вопросы.

– Хорошо. Постараюсь на них ответить, – пообещала Лиза.

– Не знаю, как это объяснить, но попытаюсь. Эмили всегда себя резала, а я – нет, никогда. Она начала, еще когда мы были совсем маленькими. Но я не могла, хотя пробовала. И даже не раз, просто потому что хотела ощутить, каково это. Но я… я… не могла и, по крайней мере, думала, что никогда не смогу. – Во рту появилась горечь, снова подступала тошнота. – Я невнятно говорю, знаю… Вот что я пытаюсь сказать, или спросить, или не знаю что. Правда, я стараюсь. Просто мне трудно, и это так странно. Сама не понимаю… Безумие какое-то, или я совсем сошла с ума. В смысле, думаю, я и правда сумасшедшая и уже не соображаю, что происходит. Подумала, если поговорю с тобой… если поговорю с тобой, даже не знаю… я думала… просто думала, если с тобой поговорю…

Лиза встала со стула, села на кровать рядом со мной и положила руку мне на плечи.

– Элизабет, сделай глубокий вдох.

Я пыталась дышать глубже, но только давилась воздухом.

– Не понимаю, что происходит. – Я снова втянула в себя воздух, и на этот раз он прошел сквозь горло и наполнил легкие. Я медленно выдохнула. – Вот. Эмили себя резала. Ты же помнишь? Помнишь, как ее первый раз поймали?

Лиза кивнула. Я вздохнула, обрадованная, что она не забыла.

Я сдержала обещание никогда никому не рассказывать, что Эмили этим занимается. Она скрывала это от всех с самого начала, и на первых порах это легко удавалось, поскольку происходило нечасто. Кроме меня никто не видел Эмили голой, и она предпочитала резать себе бедра. Мы обе не хотели ни перед кем раздеваться, а Далила и Боб, понимая это, разрешили нам принимать душ самостоятельно, как только мы научились мыться без посторонней помощи.

Поначалу Эмили резала неглубоко, и крови вытекало немного. Это всегда происходило неожиданно для меня, но она неизменно показывала мне свои раны, испытывая странную гордость за то, что способна на такое. Каждый раз, демонстрируя свои порезы и царапины, она сияла от счастья. Иногда это не повторялось месяцами, и я начинала надеяться, что она завязала, однако рано или поздно она предъявляла мне очередной трофей.

В отличие от меня, Эмили всегда была эмоциональной и рыдала по всякому поводу, а иногда и без. Любое проявление гнева неизменно приводило к нервному срыву. Это компенсировалось способностью безоглядно радоваться – от ее заразительного смеха становилось весело всем вокруг. Когда ей было хорошо, она вся загоралась и излучала энергию, а эмоциональные провалы быстро проходили, и с ними удавалось справляться. Все изменилось, когда ей исполнилось тринадцать.

Приступы тоски и плохого настроения стали дольше. Эмили проваливалась в бездны отчаяния и страданий, где я не могла до нее достучаться. Она безостановочно рыдала, что случалось и раньше, но утешить ее стало просто нереально. Исходившие от нее яркий свет и радость погасли.

Она стала резать себя почти ежедневно. В рюкзаке у нее лежал фиолетовый бархатный мешочек с бритвенным лезвием и осколком стекла, которые она постоянно носила с собой. В обеденный перерыв или во время самостоятельных занятий она, словно наркоманка, прокрадывалась в туалет и резала себе кожу. Надрезы стали глубже, вплоть до того, что иногда было трудно остановить кровь. Мне пришлось научиться исполнять обязанности медсестры. Я смотрела видеоролики в интернете, чтобы научиться промывать и бинтовать ей раны, и вскоре превратилась в специалиста по пластырям-бабочкам и тугим повязкам.

Никогда не забуду тот день, когда Далила обнаружила Эмили в ванне. Я в тот момент делала себе бутерброд с арахисовой пастой и джемом – мой любимый перекус после школы. Эмили уже час как заперлась в ванной. Я никогда не дергала ее в таких случаях, потому что знала, чем она занимается, и не горела желанием на это смотреть. Мой черед наступал, когда она заканчивала.

Пронзительный вопль Далилы разнесся эхом по всему дому. Тарелка выскользнула у меня из рук, а когда осколки разлетелись в разные стороны по полу, я уже неслась вверх по лестнице, прыгая через две ступеньки. Распахнув дверь, я обнаружила окаменевшую от ужаса Далилу, которая смотрела на голую Эмили, лежащую в ванне. В руке Эмили сжимала длинный мясницкий нож, взятый на кухне. Широко раскинутые ноги лежали на бортиках ванны, и по ним струилась кровь, словно у нее случился выкидыш. На груди она вывела кровью свое имя.

Я отпихнула Далилу в сторону и рванулась к Эмили. Та смотрела вверх, в потолок, с таким блаженным выражением лица, будто перенеслась в какой-то дивный иной мир. Я встряхнула ее, пытаясь вывести из дремотного транса.

Ее голова упала набок, она взглянула на меня мутными глазами, словно одурманенная, и прошептала:

– Бетти. Привет. Я очень тебя люблю.

– Я тоже люблю тебя, Эм, – сказала я. – Давай тебя помоем.

Далила так и стояла в шоке неподвижная, как изваяние, словно приросла к кафельному полу, а я пустила воду и стала стирать буквы у Эмили с груди, а по ногам у нее продолжала стекать кровь. Когда я дошла до «л», глаза у Эмили закрылись. Далила мгновенно ожила.

– Боже мой. Господи Иисусе. Нужно вызвать скорую. – И она выбежала из ванной.

Всю дорогу до больницы Далила сотрясалась в беззвучном плаче. Она так разнервничалась, что не сумела продиктовать данные пациентки в приемном покое скорой помощи, и это пришлось делать мне. Это были первые швы Эмили. Ей наложили двадцать швов на внутренней стороне правого бедра, и сорок два – на левое. Врачи сказали, что мы нашли ее очень вовремя, потому что она потеряла уже много крови. Эмили клялась, что вовсе не собиралась покончить с собой, а просто хотела приятных ощущений. Она уверяла, что такие серьезные раны напугали ее и что прекратит это делать. Пообещала никогда больше себя не резать. Ей пришлось подписать обязательство не наносить себе вреда, иначе ее отправили бы в психиатрическую клинику, а Далила уверила врачей, что покажет ее специалисту.

Мы перестали заниматься психотерапией с Лизой за несколько лет до этой истории, но теперь снова начали ходить к ней. Эмили отказывалась общаться с Лизой без меня, поэтому я сопровождала ее на все сессии. Далила две недели не отпускала Эмили в школу и взяла отпуск, чтобы присматривать за ней. Через день она возила нас к Лизе, а потом забирала.

– Эмили продолжала себя резать, хотя и говорила всем, что прекратила. Довольно скоро начала снова. Одно время резала себе живот, опасаясь, что ей велят показать ноги, хотя этого так и не произошло. Не совсем понимаю, почему Далила не просила Эмили показывать ноги и не осматривала ее, чтобы убедиться, что та выполняет обещание. Думаю, ей хотелось верить, что Эмили лучше. Не уверена, что Далила смогла полностью оправиться после того дня. С тех пор она смотрела на Эмили уже не так, как раньше, а та никогда не раздевалась. Вот почему она никогда не носила шорты и не купалась. Воды она вовсе не боялась.

– А ты, значит, всегда хранила ее секреты? – спросила Лиза.

Я кивнула.

– Резать – это был пунктик Эмили. Но не мой. Вот почему это так дико. Вчера я пошла в туалет с Розой. Мы с ней здесь познакомились. Она анорексичка, как эти тощие девочки, которых показывают по телевизору во всяких передачах. Роза уверена, что она толстая, и, кто бы ей что ни говорил, ее не переубедить. Я подумала, если заставлю ее посмотреть на себя в зеркало, то она увидит, что на самом деле вовсе не толстая.

Вчера эта идея казалась мне блестящей.

– Мы встали рядом, и она разделась – она еще худее, чем я думала. Одни кости. Я попросила ее показать, где она видит жир, и она смотрела в зеркало и тыкала себя в разные места. А я стояла и поражалась – как Роза, глядя в зеркало, умудряется видеть то, чего нет. Буквально – она видела там что-то свое. Но потом, потом… Я вдруг поняла. Сама не знаю как. Вдруг озарило. Что можно видеть то, чего нет…

Лиза несколько минут подождала, пока я продолжу, но я не могла.

– Ты увидела что-то, чего не было на самом деле?

Я покачала головой. На мои любимые джинсы капали слезы – я даже не сразу поняла, что плачу.

Лиза взяла мою ладонь и задержала в своей. В конце концов я снова обрела дар речи. Нужно кому-то рассказать.

– У меня на ногах шрамы. Повсюду. Как у нее. Совсем как у Эмили.

Я была как в тумане, словно зависла между сном и бодрствованием. Лиза сжала мою ладонь, потом еще раз, сильнее.

В голове чуть прояснилось.

– И что ты думаешь – откуда у тебя на ногах взялись шрамы? – спросила она.

Я пожала плечами и покрутила головой. Потом посмотрела на нее.

– Прошу, помоги мне, Лиза. У меня серьезные проблемы. Это какая-то жуть. Я уже ничего не понимаю. Что со мной? Мне страшно.

Лиза обняла меня, как сотни раз до нее пыталась обнять Далила, и я не стала отстраняться, как отстранялась от той, а позволила себе расслабиться. Вообще-то у меня не было выбора – иначе я бы просто свалилась с кровати. Аннабель оказалась зажата между нами.

– Давай поговорим и попробуем разобраться. Хочешь? – Она дождалась, когда я кивну, и еще раз переспросила: – Уверена?

Я снова кивнула.

– Я знаю, тебе рассказали, что Эмили нет уже два года. А тебе говорили, что с ней случилось?

Я покачала головой.

– Хочешь узнать, что случилось с Эмили? – спросила она.

– Да.

Может, если я узнаю, что произошло с ней, то сумею разобраться, что происходит со мной.

– Через неделю после того, как вы закончили школу, одна из ваших подруг устроила вечеринку, и по дороге домой вы попали в аварию. Очень серьезную. – Она сделала паузу, чтобы я услышала и осознала ее слова. – Эмили выбросило из машины. Увы, она погибла. А ты выжила. Для тебя это стало огромным потрясением. Ты не говорила три дня, не произнесла ни единого слова.

– Господи, какой ужас. Ее выбросило из машины?

Лиза кивнула.

– Ты что-нибудь об этом помнишь?

Закрыв глаза, я попыталась вызвать воспоминания. Глухо. Я покачала головой.

Лиза выпустила мою ладонь и похлопала меня по колену.

– Ты не смогла справиться со смертью Эмили. Скорее всего, никто на свете не способен понять, что значила для тебя эта потеря. Бывает, что после тяжелой психологической травмы мозг отключается, чтобы защититься. После аварии с тобой именно это и произошло.

Я пережила то же самое две недели назад, когда проснулась в больнице и поняла, что Эмили больше нет. Организм полностью отключился. И сейчас он только начал перезапускаться.

– Все были поражены, как быстро ты вышла из ступора, а через несколько недель после похорон уже ходила и разговаривала как ни в чем не бывало. Только что была убита горем и вдруг – бац! – все нормально. Самое странное, что ты во что бы то ни стало хотела съехать от Боба и Далилы и жить отдельно. Боб пытался тебя отговорить, но ты считала, что это необходимо. Далила еще не оправилась после смерти Эмили и сама так убивалась, что не могла поддержать тебя в тот момент. Наверное, иначе она и сумела бы тебя переубедить. Вскоре после того, как ты переехала, Боб позвонил мне и сказал, что звонил тебе и что ты говорила об Эмили, как будто она все еще жива. Он растерялся и не знал, что делать.

У меня в голове мелькнула картинка: я пакую вещи в коробки в спальне Эмили у Боба и Далилы. Я помнила, как укладывала ее одежду и долго отбирала детективы, потому что их было слишком много, чтобы взять на новую квартиру все. Будь Эмили жива, она бы сама собрала свои вещи. И она бы ни за что не позволила мне отбирать для нее книги – на этот счет она была очень придирчива и сама бы решила, что взять, а что оставить.

Лиза протянула руку и погладила меня по голове.

– Наш мозг – мощная штука. Очень мощная. Просто потрясающе, на что он способен. Это, конечно, мое частное мнение, и я могу ошибаться, но, судя по моим пациентам, перенесшим травму потери, – мозг не дает телу умереть от горя, даже если мы этого хотим и нам кажется, что это случится. В конце концов мозг заставляет нас снова начать функционировать. Твой мозг не мог принять тот факт, что Эмили мертва, и, чтобы как-то жить дальше, ты должна была вести себя так, будто она еще жива. Ты верила в это. И для тебя так оно и было. Твое сознание создавало Эмили. А в реальности последние два года ты была одновременно и Эмили, и Элизабет.

Я медленно переваривала ее слова, судорожно глотая и пытаясь отлепить язык от нёба.

Она специально для этого пришла. Ты должна ее спросить.

– Значит, я сама располосовала себе ноги?

Она кивнула, подтверждая то, что я осознала вчера. Роза смотрела в зеркало и видела несуществующий жир, я же два года видела в зеркале ничуть не более реальную идеально гладкую кожу. На самом деле у Розы не было ни грамма жира во всем теле, а мои изуродованные ноги выглядели так, будто меня выбросили из окна. Роза была неспособна увидеть реальность, но я увидела свою. И перепугалась до чертиков.