Сейчас

*

И вот я снова видела Курта. Как и в нашу последнюю встречу, он тоже сидел в кресле. Он был к нему прикован! Меня затрясло от озноба, когда я вдруг подумала, что, может, и тогда, шесть лет назад он уже не мог встать. Но просто не захотел показывать мне свою слабость.

Естественно, он меня бросил! Я бы тоже разорвала помолвку с человеком, который сделал меня калекой. Не знаю, как так вышло. Я этого не хотела, но все же сотворила.

Особенно паршиво было от мысли, что Курт даже в такой ситуации поступил благородно. Не обвинил меня в причинении вреда здоровью, не потребовал компенсации, а лишь вычеркнул из своей жизни. Это сущий пустяк по сравнению с тем, на что он имел право.

Да он мог разорить мою семью судебными тяжбами! Но не стал.

Если бы я знала тогда… Если бы только знала! Я бы ни за что не уехала, не бросила бы его. Неважно, хотел он меня видеть или нет, я бы все равно была рядом. Всегда. Пусть не в качестве невесты, да хоть в роли прислуги, но я бы заботилась о нем.

Терпела бы его холод, его молчание и отстраненный взгляд – все, что угодно, лишь бы знать, что он жив, что ему не больно, что я могу как-то искупить свою вину. Мысль о том, что он страдал один, разъедала изнутри.

Как удобно было тогда поверить, что меня отвергли. Как легко спрятаться за гордостью и обидой, сделать вид, что это он вычеркнул меня первым. Но правда была в другом – это я оставила его. И теперь это осознание било сильнее любых обвинений, которых так и не прозвучало.

Я не знала, простил ли меня Курт спустя столько лет. Но я точно никогда себя не прощу.

Курт резко повернул кресло в сторону. После всех этих лет он все еще не желал меня видеть. Обидно, но понятно. Мой вид напоминал ему о том кошмаре, что с ним случился. Я ассоциировалась у него с травмой.

Я не стала преследовать Курта. Какой в этом смысл? Мы все сказали друг другу еще шесть лет назад. Но в то же время я не могла просто взять и забыть о нем. Совесть и чувство вины не позволяли.

Хотела бы я все исправить! Выяснить бы для начала, что конкретно случилось. Неужели удар ножом для писем привел к таким последствиям? Я зацепила важную аорту, перерезала сухожилие? Как же беспечна я была! Теперь, имея представление о том, как сложно устроено человеческое тело, я бы никогда на подобное не пошла.

Казалось бы, стать хуже этот вечер уже не мог. Но нет, он решил побить рекорд. Ко мне направлялся Горас. Я заметила его слишком поздно, сбежать не вышло.

Он шел уверенно, лениво раздвигая толпу, как человек, привыкший, что ему уступают. Приблизившись, скользнул по мне взглядом. Липким и оценивающим, без тени стыда. Я невольно выпрямилась до хруста в позвоночнике и сведенных лопаток, словно идеальная осанка могла стать щитом.

— Эйва… — он нарочно назвал меня сокращенным именем да еще обратился на «ты». — Годы идут, а ты все так же хороша.

Я едва сдержалась, чтобы не повести плечами. Хотелось отступить, отмыться, стряхнуть с себя этот взгляд, будто грязь. Я помнила, как он «ухаживал»: настойчиво, глухо к отказам, уверенный, что любое «нет» – всего лишь кокетство. Неужели опять начнется?

Глаза Гораса задержались там, где задерживаться не имели права – на уровне моего декольте. И хотя оно было довольно скромным, я все равно ощутила себя обнаженной.

— Сколько лет прошло, а фигура не испортилась, — добавил он интимно. — Не рожала?

— Вы переходите границы, — сказала я ровно, подчеркнуто на «вы». — Я не собираюсь обсуждать свою личную жизнь с вами, господин Тревелин.

— Да брось, какие между нами могут быть секреты?

— Как раз только они и могут быть между нами. Ничего другого.

— Прошу простить, я всего лишь восхищаюсь, — усмехнулся он, наслаждаясь моим напряжением. — Не каждый вечер на балу встречаешь такую… сохранность.

Слово ударило сильнее пощечины. Я с трудом удержалась, чтобы не отшатнуться. Вокруг звучала музыка, смеялись гости, кружились пары, а мне казалось, что воздух стал вязким и тяжелым, как в дурном сне.

Горас все подметил, в том числе отсутствие кольца на моем пальце, и намекнул, что я – старая дева. Да что там, практически сказал это в открытую! Оскорбил меня и наслаждался моим замешательством.

— А ведь я предлагал тебе альтернативу, — напомнил он. — Куда более приятную, чем это неловкое положение.

Я сжала веер сильнее, чем следовало, чувствуя, как дрожат пальцы. Не от страха, а от злости. От унижения, которое он так ловко прятал под маской учтивости.

— Вы переоцениваете свою щедрость, — ответила я, не позволяя голосу сорваться. — И мою нужду в ней.

На мгновение в его глазах мелькнуло раздражение – короткое, почти незаметное. Но он быстро вернул себе привычную легкость.

— Все так же упряма, — протянул он. — Интересно, как долго ты еще сможешь позволить себе подобную роскошь.

Эти слова задели даже глубже. Все потому, что я считала очередной намек. Гораздо отвратительнее предыдущего. На этот раз он касался не лично меня, а всей моей семьи. Горас говорил о возможной смерти моего отца.

— Две незамужние девушки… совсем одни… без защиты, — вздохнул он. — Печальная и опасная ситуация, которой многие захотят воспользоваться.

Не знаю, чем бы закончился этот разговор. Вероятно, еще одним публичным скандалом и унижением для меня. Ведь еще немного – и я бы влепила Горасу пощечину. Не удивлюсь, если именно этого он и добивался. Ему всегда нравилось выводить меня из себя.

К тому же моя яркая реакция лишний раз бы подтвердила, что я к нему неравнодушна. Для его самолюбия это многое значило.

Но мне пришли на выручку. Помощь подоспела, откуда я ее точно не ждала. От Курта. Его строгий голос раздался за моей спиной:

— Дама занята, Горас. Ты зря тратишь время.

У меня едва не подогнулись колени от звука его голоса. Такого знакомого и родного, что глаза защипало от слез. Как же долго я его не слышала! И как безумно соскучилась. По этой спокойной уверенности и легкой хрипотце. На меня этот голос действовал не хуже афродизиака.

Но Гораса не так просто сбить с выбранного пути. Откровенно говоря, я не встречала более упрямого человека.

— Занята? — Горас вскинул брови. — И кем же? Неужели тобой, Курт? Пригласишь Эйву на танец?

Он, не скрывая, издевался над калекой. Нет, я точно его стукну!

— Я не танцую, — произнесла я.

— Повезло тебе, Курт, — хмыкнул Горас. — Что ж, не буду мешать воссоединению.

Бросив на нас последний насмешливый взгляд, он растворился в толпе. Горас сделал это не из вежливости, а зная, что нам будет максимально неуютно друг с другом. Почти невыносимо.

Музыка все еще звучала, гости все так же смеялись, но для меня мир будто на мгновение притих. Остался только он. И я.

Курт был рядом. Я ощущала это каждой клеточкой тела, но не осмеливалась посмотреть в его сторону. Сердце билось неровно, не веря, что все это происходит наяву. Он заступился за меня. Это было приятно.

— Спасибо, — тихо произнесла я, все еще глядя куда-то в сторону, на чужие лица, на кружащиеся пары, лишь бы не на него.

Слово прозвучало слишком просто для всего, что я чувствовала. Неловкость нависла между нами почти осязаемо. Столько невысказанного, невыплаканного, непрощенного. И вот мы стоим рядом, как чужие.

— Горас как всегда невыносим, — вздохнул Курт.

Я все-таки перевела взгляд – осторожно, боясь спугнуть момент.
 — Ты… — я запнулась, не зная, как продолжить. Слишком много вариантов, и ни один не подходит. Как ты? — слишком просто.
 Почему ты тогда… — слишком поздно.
 Прости — слишком мало.

— Ты не обязан был… — в конце концов, выдавила я из себя, имея в виду его вмешательство, но на самом деле гораздо большее.

Губы Курта искривились в жесткой усмешке. Он неверно меня понял, решив, что я считаю его слабым.

— Не смей жалеть меня, Эйвангелина, — холодно произнес он. — Я все еще в состоянии постоять за даму.

Говоря, он отстегнул что-то от подлокотника кресла. Это оказалась трость. Опираясь на нее, Курт не без труда встал на ноги. Мне пришлось прикусить щеки изнутри до терпкого вкуса крови во рту, чтобы остаться на месте. Отчаянно хотелось поддержать его, но я себе запретила. Это точно будет актом жалости. Курт мне его не простит.

Выпрямившись в полный рост, он упрямо посмотрел мне в глаза. Он хотел выглядеть гордо, стоя на своих ногах передо мной, но я видела, как ему больно. Читала эту муку в его взгляде, угадывала ее в испарине на лбу. Он страдал и все ради того, чтобы доказать мне что-то.

— Я скорее пожалею Гораса, чем тебя, — ответила я.

Голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. Хотя внутри все сжималось от желания подойти, коснуться его руки, заставить сесть, перестать мучить себя. Но я знала, что пока я рядом, Курт будет стоять. Он продолжит издеваться над собой, чтобы что-то мне доказать. Именно поэтому я должна уйти.

— Прости, мне пора, — произнесла я. — Отец болен, не хочу оставлять его надолго одного.

Оправдание прозвучало вполне естественно, и Курт принял его. Может, даже вздохнул с облегчением, когда я пошла к выходу. Уходя, я позволила себе еще один короткий, жадный взгляд в его сторону и заметила, как он садится в кресло, морщась от боли.

Я резко отвернулась, прячась от увиденного, но образ уже врезался в память: как Курт на мгновение закрыл глаза, не в силах скрыть муку. Какой же он… уставший и надломленный. Мне было невыносимо осознавать, что я – причина этой боли. Настолько, что я не нашла в себе сил поговорить с ним об этом. 
 Я шла будто сквозь воду, медленно, с усилием, не чувствуя опоры под ногами. Я почти не замечала, как добралась до выхода из зала. Только там, в тени коридора, где музыка звучала глухо и далеко, я позволила себе остановиться. Прижавшись спиной к стене, чтобы не упасть, я закрыла глаза.

Как же это все неправильно. Так не должно было случиться! Я провела ладонью по лицу, стирая то ли слезы, то ли слабость. А потом заставила себя идти дальше. Именно так я жила с тех пор, как мы с Куртом расстались. Я просто иду дальше.