Таира – баронесса Вранская
На этот раз в себя меня привели противные пронзительные голоса спорящих женщин и слабое, еле слышное поскуливание. Не плач, а именно поскуливание. Этот звук ввинчивался в мой мозг, словно раскаленная игла. Спорщицы раздражали, а этот странный плач маленького живого существа приносил с собой душевную боль, никогда не испытываемую мною раньше. Да я и раздражения такого сильного раньше никогда не ощущала. Это удивляло и пугало одновременно.
Не открывая глаз, я прислушалась к себе и к тому, что меня окружало, стараясь понять, что происходит. Новые знания, появившиеся в моей голове после просмотра столь увлекательного фильма, помогли опознать по голосам старую грымзу, няню моего мужа – Груву – негласную хозяйку над всем принадлежащим ее воспитаннику, и толстуху Агашку – бывшую посудомойку, назначенную теперь на должность няни наследника. А спорили они по поводу способа приведения в чувство бесчувственного бревна, носящего имя баронесса Вранская, госпожа Таира. Старая доказывала, что бревно, оно бревно и есть: хоть спит, хоть без сознания лежит. А молодая плевалась и утверждала, что сама я и сознание мое им даром не нужно. Нужно лишь чтобы молоко было, и можно было маленького барончика накормить, а то у него плакать уже сил нет. Умрет, и тогда не сносить головы не только госпоже, но и ни в чем неповинной няньке.
Они продолжали препираться, а я думала о том, что мне, пожалуй, стоит продолжить изображать из себя дурочку еще какое-то время. Пусть дурочку, у которой роды что-то в голове сдвинули с мертвой точки, но все же.
Ну, начнем…
Застонала. Орут. Не слышат.
Застонала громче. Заткнулись. Открыла глаза и с трудом села на кровати. Спорщицы тут же шарахнулись от меня в сторону, как от прокаженной. Маленький в руках Агашки вновь заплакал. Я же огляделась, протянула к ней руки, словно зомби, и, стараясь сделать так, чтобы мой взгляд продолжал казаться безэмоциональным, проговорила:
– Дай!
Грува возмущенно зашипела, а нянька малыша шагнула в мою сторону и сделала то, что я от нее никак не ожидала. Опустилась возле меня на колени, вложила в мои руки маленького, укутанного в пеленки младенца и заворковала, тихонечко поглаживая меня по рукам.
– Вот, госпожа, посмотрите, какой он у нас маленький и красивый! Голодный очень. Ничего, кроме мамкиного молока, кушать не хочет. Давайте, вот так, рубашку вашу распахнем, чтобы ему удобнее было, – принялась Агашка суетиться. – Молочко-то у вас есть. Капнем сыночку вашему прямо в ротик. Вот, смотрите: ему нравится. Слабенький он, и вы не вполне здоровы. Давайте-ка ляжете.
Она осторожно уложила меня, пристраивая ребенка около моей груди, подпирая его спинку концом моего одеяла, и продолжила:
– За один раз он не сможет покушать. Устанет, подремлет, опять покушает, а там, гляди, и выспится наконец-то. Мы же хотим, чтобы наш маленький господин силенок набрался? А для этого что нужно? Нужно кормить его почаще. Как попросит, так и кормить. И самой хорошо кушать и пить!
Дальнейшие рассуждения Агашки прервала нянька старшего Вранского, считающая, что она лучше знает, что делать.
– Дура. Ты что делаешь? Зачем дитенка ей под бок кладешь? Удушит дитя! Придавит. Поел, неси в детскую. Незачем с бездушной рядом оставлять. Да и не положено господским детям в одних покоях с матерью жить!
Агашка в карман за словом не полезла.
– Да уж… Покои у госпожи просто шикарные. Ты, Грува, тетка мне по матери, а потому я тебе скажу то, что люди не скажут. Поселила сюда её ты… Да, ты. Ты! Можешь даже не возмущаться, – ткнула молодая пальцем в пожилую спорщицу. – Это все знают. Как только барон наш к жене молодой охладел…
– Да бездушная она…
– Да какая бы ни была. Она – госпожа. А ты ее в каморку бывшего гувернера спровадила. Тут вот камина нет, и потому кровать, как у простолюдинов – шкафчиком. А ребенку-магу мать рядом нужна! Рядом, а не в соседней комнате. А в этих «покоях» холодно и тесно. Куда кроватку поставить? Куда кушетку для меня приткнуть? Вот скажу господину, что ты его сыночка уморить хочешь, тогда не только мне в случае чего достанется, но и тебе тоже.
– Он тебе не поверит, – скрестила Грува руки на груди с возмущением.
– Не поверит, если я потом, когда малыш к богам уйдет, на тебя жаловаться буду. А если заранее… То еще поглядим, кому больше достанется. Я-то молодая – выдержу, а ты старая – можешь десяток плетей и не пережить. Госпожа, какая бы бездушная ни была, а к ребеночку тянется. Вот посмотри, как ему хорошо с ней рядышком. – Тетки перевели дружно взгляд на меня и тот, жадно чмокающий губами комочек под моим боком. – Изголодался и устал маленький. Давно его пора было к матери принести. Нет же… Ты целых два дня думала о чем-то. Хорошо хоть на третий нас к ней пустила.
Они переругивались, а я смотрела на малыша и пыталась принять перемены, произошедшие в моей жизни. Еще совсем недавно я была уверена в том, что никогда не смогу прижать к груди своего родного ребенка, не хотела этого, а сейчас он лежит рядом со мной и тихонько посапывает во сне. В земной жизни точно знала, что половину отпущенного мне времени уже прожила, но неожиданно начала свой путь заново. Никогда не верила в магию и волшебство, и нате вам… Отец – маг земли, мать – слабая, абы как запечатанная «стихийница». А сама я помню уроки матери и бабушки, и точно знаю, что не раз и не два мне приходилось сдерживать себя, чтобы не разбить сдерживающие оковы, наложенные на меня отцом в младенчестве. Ему не нужны были проблемы от незаконнорожденной дочери. А мне впоследствии ограничители помогали скрываться от господ, желающих иметь в своем доме живой источник магии, от которого при желании и умении можно неплохо подпитывать собственные силы или сыновей заиметь одаренных. Союз двух магов через брак увеличивает силу мужчины, а насильственный отъем сил посредством темного ритуала убивает донора в течение пары лет, даже если «хозяин» относится к своей игрушке очень бережно.
При первом пробуждении я совсем не чувствовала в себе присутствия источника магии. Но стоило только сыночку прикоснуться к моей груди, как что-то во мне полыхнуло теплом и светом ему навстречу, сбрасывая оковы моего отца, успокаивая нас обоих. А еще я почувствовала источник магии сына, как маленький робкий огонек, мерцающий возле меня, и инстинктивно укутала его своей возрождающейся силой, словно покрывалом, стараясь уберечь, сохранить.
Мой огонек. Мой ребенок. И пусть его появлению я обязана насилию над собой. Пусть его отец редкостная тварь, сумевшая вовремя стать полезным молодому королю! Я все равно буду любить его. Я научусь любить, я сумею. Он частичка меня самой, моей магии, моей неприкаянной души, что наконец собрала ее в единое целое. Сделаю все для того, чтобы он выжил. Мы выжили…
Время шло. Агашка не отходила от нас с малышом ни на шаг, умудряясь при этом развить бурную деятельность. Все имеющиеся в комнате вещи перетряхнули, проверили и унесли в «покои». Меня бережно подняли, буквально с ложечки накормили и напоили. Отвели в мыльню и до скрипа отмыли, переодев во все чистое. Только за одну эту помывку я готова была ее расцеловать. А ведь меня еще потом и отвели в совершенно другое помещение, где уже стояла маленькая колыбель, ярко пылал огонь в камине, пол устилал огромный пушистый ковер, стены были покрыты гобеленами, а возле дальней от входа стены стояла более привычная моему глазу кровать с толстой периной, застеленной белоснежным постельным бельем, одеялом и горой подушек. Не столь шикарная кровать, но такая же опрятная и удобная стояла чуть в стороне от моей. Вот на ней и сидела наша с сыночком персональная нянька, держащая на руках хныкающего младенца. Стоило только моим провожатым завести меня в комнату, как толстуха вновь начала командовать, и девки вокруг нас забегали словно наскипидаренные. Меня уложили в кровать. Маленького господина пристроили мне под бок кормиться. Одна из находившихся в комнате служанок была снова отправлена за едой для меня.
– Госпоже нужно часто кушать и пить, чтобы питательного молока много было.
Вторую девку отправили в кладовую, где хранились вещи бывших хозяек этого дома. Не одна я «счастливица».
– Госпоже нужно часто во что-то переодеваться.
Третья занялась сортировкой и приведением в порядок всего того, что может понадобиться ребенку.
Вся эта суета закончилась уже ближе к ночи. Не знаю, как девки, но лично я даже смотреть на них устала. Мне ведь приходилось очень четко себя контролировать: свои взгляды, движения, желание спросить или подсказать. Но зато я узнала, что мой супруг уехал из своего замка по поручению короля и назад его ожидали не раньше чем через три десятины. Узнала еще, что дом, в котором я нахожусь сейчас и который его жители называют замком – сравнительно небольшое каменное нечто из двух этажей в ужасающем состоянии. Окна застеклены все, но рассохшиеся рамы не способны были избавить жильцов сего строения от сквозняков. Навес над крыльцом и вовсе обвалился. Крепостная стена, окружающая дом, гордо названный бароном Вранским – родовым замком, представляла собой жалкое зрелище, как и ров вокруг нее.
На первом этаже дома находились: небольшой холл, гардеробная для гостей, парадная столовая, малая гостиная, музыкальный, он же бальный, зал, родовая библиотека, кабинет хозяина. На втором: смежные комнаты хозяина и хозяйки, детские покои, включающие в себя общую спальню для дочерей барона, ученическую и маленькую столовую, три гостевые комнаты и тесные комнаты-клетушки, очень хитро спрятанные за фальшивой панелью для эконома, гувернера или гувернантки, няни и двух горничных. А еще с правой стороны дома к нему было пристроено небольшое одноэтажное крыло, имеющее свой отдельный вход. Вот именно там располагалась кухня, содержащаяся в отличие от основного дома в полном порядке, комнаты для остальной прислуги и «хоромы» Грувы. Во всем доме исправно работала только одна мыльня – господская. Слуги мылись в бочках на улице или не мылись совсем. Крыша протекла в трех местах, и потому в трех гостевых комнатах на втором этаже жить было нельзя. Камины топились только в господских покоях, в комнате эконома и, опять же, Грувы. Остальные слуги спали в кроватях-шкафчиках, поставленных по десять штук в комнате в два яруса.
Все услышанное мной в этот день помогло мне сделать вывод о том, что лошади на конюшне устроены куда как лучше, чем люди в доме, и что десяти воинам, составляющим весь охранный гарнизон барона, живется слаще их господина. Почему? Потому как выезжают с хозяином они по три человека за раз, а в остальное время помогают холопам пополнять семьи крепкими ребятишками, задирая юбки всем приглянувшимся девкам. Барон же настолько сильно обожает своих лошадей, что обращает внимание на любую мелочь, непосредственно касающуюся только их, любимых.
В управлении своими землями, финансами и людьми он полный ноль. Некогда ему. Его обманывали бы все, кто может, но Грува и эконом Налз цепко держат в своих руках все его финансы, и господин огненный маг, по совместительству королевский «палач», не видит и не понимает, где и что в его жизни идет неправильно и не так. Куда деваются налоги с пяти деревень, расположенных на его землях? Почему огромный лес в его владениях не приносит дохода? Почему опустели деревни на новых землях, доставшихся ему в приданое вместе с последней женой? Кого это интересует? Ну барона точно нет. А ведь ни один медяк не потерян. Да и работу палача хорошо оплачивает король.
Самому Вранскому хватает на всё. Он и доволен. А то, что господин барон с трудом читает, пишет еще хуже, считает, что казна почти пуста… так для этого всего эконом и нужен, приглядит, доложит, обеспечит хозяина необходимым.
Дни шли. Я приспосабливалась, приучала челядь к маленьким, постепенным изменениям в моем поведении. Познавала мир. Вспоминала забытое. Узнавала новое.