Да, расхитительница гробниц из меня не получится. Я же уже успела придумать, что она, красотка эта, как Белоснежка лежит, вся такая красивая и нетленная. Ну не хотелось мне, видимо, верить, что такая мощная магия ведьму из «братьев Гримм» бережёт. Ну и обошла роскошную копну волос, желая рассмотреть мертвую «красавицу». Рассмотрела… и на пару минут забыла, как дышать нужно.

Каменный постамент служил ложем мумии мужского рода, одетой в вещи, пошитые из великолепного, для этого мира, материала, и что примечательно, хорошо сохранившегося. Чело этого сушеного мужика украшал венец, больше похожий на золотой обруч с черным камнем, закрепленным в вершине единственного на нем плоского зубца, направленного вниз таким образом, чтобы камень лежал четко посередине лба его владельца. Руки расположены вдоль тела, пальцы, ну или то, что от них осталось, унизаны драгоценными, массивными перстнями, а запястья браслетами. Мелькнула мысль, что я бы на его месте, наверное, даже руки поднять не сумела из-за их тяжести. И конечно же оружие. Правая рука мертвеца сжимала рукоять длинного клинка. Определить, к какому виду холодного оружия он относится, я не смогла. Нет, понять, что острая железка, украшенная блестящими камешками, не просто красивое украшение, но и изумительное оружие, я смогла, но не больше. Ну, не знаток я. Зато на то, чтобы понять, что пальцы левой руки тоже крепко сжимают рукоять чего-то там очень красивого, острого и опасного, меня хватило.

Но на этом красота и кончилась. Остальное разглядывать не хотелось. А на что там смотреть? Мумия, она и есть мумия. Ты хоть с правой стороны на нее смотри, хоть с левой. Череп, обтянутый кожей. Глубокие провалы на месте глазниц. Хорошо хоть не сквозные. А прикрытые все той же желтоватой кожей, ну или тем, что от нее осталось. Ниточки вместо губ, и чуть видные за ними ослепительно белые на их фоне зубы. Короче… Скелет, обтянутый кожей, с виду похожей на старый пергамент. На руках и пальцах каждый суставчик и косточка просматриваются. Жесть! Даже не поймешь, как он при жизни выглядел.

Ну да ему все равно, как он сейчас выглядит. Лежит вот, сердешный. Спокойно лежит. Ложе каменное ему вместо кровати. Никто его не ограбил. Ничего у него не украл. Так пусть и дальше лежит? Я у него даже колечко на память не возьму. Встанет еще, не приведи боже! Начнет гоняться, пока назад свое не вернет. Чур меня… Что у меня, своих нет?! Мне домой пора.

Посмотрела я на него. Проведала. Навестила. Всего хорошего пожелала. Что нужно от меня, так и не поняла.

– Можно, я домой пойду? А? – задала вслух глупый вопрос непонятно кому.

Фиг мне! Стоило только шагнуть в сторону дверей, как меня словно приморозило к месту. Не поняла! Мне что, рядом с ним лечь, что ли, нужно, чтобы ему не скучно было и не так одиноко? Нервы не выдержали, и слезы потекли у меня из глаз. Чувства, ах эти чувства, как же прекрасно, рационально и спокойно я жила раньше без них! А теперь… как на американских горках.

И все равно, не хочу! Не хочу этого мужика трогать, и целовать не хочу, и спасать не хочу, и даже замуж не хочу. Все ведь знают, если женщина не хочет замуж, значит, она там уже была. Я была. Правда, недолго, в здравой памяти-то, но была же! У меня дети! Зачем мне мумия? Дети они существа впечатлительные. Начнут играться, сломают что-нибудь, расстраиваться будут, плакать. Драгоценности опять же, не дай Боги, потеряют. И вообще, я женщина слабая, немощная, не допру его до дома своего. Как? Его и поцеловать-то не во что. Губ-то нет! Трогать страшно, вдруг рассыплется. И пахнет, вот опять же…

Я наклонилась. Раз думаю про запах, и почему-то именно про запах изо рта, нужно понюхать. Понюхала… Да, врать самой себе точно не стоит. Ничем он не вонял, напротив, он пах морозным воздухом и хвоей. Я еще не до конца осознала нелепость этого явления в закрытом склепе, а рука моя уже потянулась к этому неподвижному экспонату. Зачем? Так потрогать волосы, от которых и исходил этот так понравившейся мне аромат. А когда я еще смогу дотронуться до таких шикарных волос? Они же словно живые, в отличие от их хозяина. Какой бы женщиной я была, если бы не захотела прикоснуться к волосам, выглядевшим и пахнущим так. Мужик усох. А волосы – чудо как хороши. Мои желания, мое исполнение.

Да-а-а… Сюрприз.

Они и были живыми, шелковистыми. Их сразу же захотелось не только коснуться, нет, в них захотелось зарыться руками! Вот так и получилось, что пока правая рука перебирала словно лаская прядки волос, левая легко и почти невесомо коснулась слева груди этого Рапунцеля. Сколько я так простояла? Не знаю. Но в себя я пришла от того, что мое успокоившееся было сердце вновь забилось испуганной птицей, безуспешно в который раз за этот день стараясь выскочить из грудной клетки. Его стук помешал мне сразу определить причину его такого заполошного поведения.

Не знаю, сколько бы еще времени я провела в этом мавзолее, и не пришлось ли бы мне через какое-то время стать вторым усохшим жильцом этих апартаментов, но мне как всегда «повезло». Почему? Потому что, испуганно прислушиваясь к окружавшей меня тишине в поисках того, что меня напугало, я не убрала с груди мумии руку. И-и-и…

Орала я в который уже раз, но теперь невысоко подпрыгивая на месте, сжимая до боли кулаки. Не прожила бы половину жизни, как кукла бездушная, не чувствуя ничего, умерла бы именно в этот момент от разрыва сердца. А так… Поорала. Успокоилась. И даже сумела убедить себя любимую в том, что мне все померещилось. На проверку того, что якобы показалось, решилась далеко не сразу. Но даже самая испуганная женщина, стоит ей только хоть немного успокоиться, превращается в самое любопытное существо на свете. Это, конечно, в том случае, если она умеет чувствовать. Я теперь умела.

И да, мне не показалось. Оно у него было, и оно бьется! Его сердце бьется! Очень редко, очень слабо, но… Я даже нашла силы в себе для того, чтобы очень аккуратненько в рот ему заглянуть, обнажив чуть сильнее зубы. Зачем? Клыки пыталась найти. Не нашла. Нет у него клыков. Но делать-то что? Вопросов вот, без ответов, тьма в голове возникла.

Сам он себя в склеп этот уложил или позаботился о нем кто? Почему теперь я крайняя с конца, а? И вообще, у меня волшебной воды нет. Кощея в сказке мертвой да живой водой «лечили», а у меня даже простой, ну нормальной, для себя нет, не то что живой. Но если подумать, а потом еще немного поразмышлять… Вон у него в ногах, и чаша медная стоит. Предположим… «Мертвой» воды я ему в ближайшем подземном зале наберу, редкая гадость – эта вода. А живую воду где брать? Задаю вопрос сама себе, и сама же на него отвечаю почти не задумываясь. Кровь. Живой водой может быть только живая кровь, капающая из вены.

У-у-у, гад! Сам весь в золоте и камнях драгоценных, а чаша всего лишь медная, маленькая, поцарапанная. Я ее даже не заметила сразу. Вот же ж, о чем я думаю? Какая мне разница, из чего эта чаша сделана? Нашла лекарство? Нашла. А мысли о другом – это страх. Значит, нужно – что? Нужно разозлиться. Злая я просто ух какая!

Все, мужик, ты попал! Если от «моей» мертвой воды не сдохнешь окончательно, накапаю тебе кровушки своей, может, от нее окочуришься, освободив этим из этой ловушки нас обоих. Нет, ну а что? Я же ее, воду эту, пробовала. Да что там пробовала, я мокрая была с ног до головы, словно искупалась в ней, и жива, пока по крайней мере. А уж тебе, Рапунцель засушенная, хуже точно не будет!

Ах, какая я умная… Воды поганой в чашу набрала, мумиёше ее принесла, вот не подумала только, как я ее в этого лежащего пациента заливать буду? Зубы у него крепко сцеплены или нет? Голову приподнять? А вдруг она отвалится или кожа лопаться начнет? Она же на пергамент пересушенный похожа. Зубки ножичком, что ли, разжать? Попробую. Лишь бы челюсть не отвалилась совсем. Вот не знаешь, что оно лучше, чтобы челюсти были стиснуты или при малейшем нажиме раскрошились?

И все-таки они стиснуты, и непонятно, от чего так крепко. Мышц-то живых и нет вроде бы. Походная медная ложка была вынула мною из голенища сапога. Стилет снят с моего пояса. Пациенту было велено не шевелиться, если он не хочет иметь разрез рта, как у Гуинплена!

Ах, я в восторге от его зубов. Он при жизни ими, наверное, гвозди пережёвывал без последствий для себя любимого. Стилетом ковыряю, пытаясь хоть кончик оного между стиснутыми зубами протиснуть, а результата ноль. У нормального человека они бы уже в песок крошиться начали. Уф… Как же хочется вмазать со всей дури этому несговорчивому мужику прямо в лоб. И не рукой, а чем-нибудь потяжелей раза в два.

Сама себе не верю. Взмокла. Все матерные слова вспомнила, разозлилась, как бешеная мантикора, а толку? Не выдержала накала страстей и все-таки со всей дури приложила этого болезного ладонью по лбу. А оно, оп-па и «заработало!» А если по-простому, я его ударила, и у него рот приоткрылся. От возмущения, наверно! Совсем немного, но для моих целей этого точно хватит. Мне бы еще кто-нибудь сказал, сколько воды в него вливать нужно? Чашу? Две? Или до тех пор, пока у него из ушей вода не потечет?

Все. Пять раз за водой бегала. У самой настолько во рту пересохло, что я этой жертве засухи завидовать начинаю. Он вон, водички «попил», сейчас еще кровушки попьет, встанет и… Хана мне настанет. И не денешься никуда. Покуда за водой бегала, свободно из этого мавзолея выходила, а стоит только о путях отхода задуматься, так словно ветром ледяным обдает.

Тут и появились у меня подозрения в головушке моей многострадальной. Уж больно ветерок знакомый! А не виноват ли в моем теперешнем положении лешак местный?! Мешает ему, видимо, чем-то мертвец этот недобитый. Ну, попляшешь ты еще у меня, нечисть лесная! Дай только выбраться.

Вот за что? Мало мне, что ли, папаши было, который меня из дома выкинул, мать с бабулей угробил, души лишил, замуж за придурка-насильника отдал, так он же еще и лес в приданое мне впарил проблемный. Если он, зараза, еще после приступа не преставился, падаль такая, то я ему сама, лично, харакири сделаю. Вот как только выйду из этой гостеприимной гробнички, так сразу. И лешего вниманием не обойду. Это тут я словно в клетке, а выберусь, тогда посмотрим, кто кого.

Ах, как же я не люблю больно себе делать. А вот и не буду вены резать! Обойдется ладонью.

И все же больно как. Стилет острый. Разрез чистый, глубокий. Кровь наполняет ладонь и, как и вода, аккуратно, не проливая ни капельки, стекает по стилету в рот этому страшилищу. Она течет – моя кровушка, а толку что-то не видать. Надрез приходится повторить. Первый, к моему изумлению, зарастает прямо на глазах без какого-либо вмешательства с моей стороны. И еще раз. И еще. Да больно же!

Все. Голова кружится. Пошел он на… «Стекаю» на пол, прислоняясь спиной к каменному ложу, стараюсь прийти в себя. Тьма милостива ко мне. Она дарит спокойствие и помогает забыться.