Данные, на которые Китченер смотрит в конце 1900 года, касаются пленных: число коммандос, число захватов. Беглый взгляд на статистику людей, схваченных к концу 1900 года, показывал, что войне, стремительно становившейся самой дорогой для Британии, не видно конца. Слишком много коммандос все еще оставалось на свободе. Ему нужно было попробовать что-то иное. Китченер полагал, что, если сжечь фермы тех, кто сочувствует коммандос, это лишит их источников снабжения в их затяжной партизанской войне. Поэтому он приказывает предать огню любую ферму в радиусе десяти миль от места атаки буров, бросив на это десятки тысяч британских солдат.

В итоге будет сожжено около 30 тысяч домов и ферм и убито более 3,5 миллионов голов скота. «Ничего, кроме сожженных ферм и опустошения, – говорит один солдат, описывая картину в конце 1900 года. – Обычно мы сжигаем от 6 до 12 ферм в день».

Если вы замеряете лишь одну конкретную переменную – количество ферм, сожженных оккупационной армией, – то доказать эффективность «зачистки территорий» проще простого. Подразумевается, что на сожженных фермах нет еды, а солдаты не воюют на голодный желудок. Сами по себе показатели процесса могут не учитывать результаты, вроде цены в человеческих жизнях, пропагандистского ущерба от гибели гражданского населения или тех самых чертовых человеческих решимости и упрямства, которые заставляют людей продолжать борьбу даже перед лицом подавляющего превосходства противника.

«Зачистка» так и не сломила хребет бурскому восстанию, как надеялся Китченер. Напротив, она усилила сочувствие к бурам в Европе, особенно за пределами Англии. Она лишь закалила решимость коммандос и пошатнула веру таких людей, как Рассел, на родине. И это стоило чертовски дорого, сделав эту войну самой затратной за три поколения. «Зачистка» не завершает войну быстро и малой кровью. Она растягивает войну и ожесточает ее. Эта политика обходится британцам колоссально дорого, ставит правительство перед моральным судом и делает Англо-бурскую войну самой дорогостоящей военной кампанией на памяти трех поколений.

Почему? Основная проблема «зачистки» заключается в том, что она вызывает кризис беженцев. Сотни ферм гибнут в огне, тысячи людей остаются без крова. Что делать с женщинами и детьми, чьи хозяйства вы только что сожгли? Британцы находят решение, не менее жестокое. Китченер решает перемещать беженцев с «зачищенных» территорий в стихийные лагеря возле своих гарнизонов. Под конец 1900 года он приказывает солдатам сгонять всех гражданских в эти палаточные города сразу после сожжения ферм – не спрашивая их согласия. Вскоре Китченер набивает лагеря сотней тысяч беженцев и пленных, и Южная Африка превращается в землю колючей проволоки, палаток, жестяных бараков и скудного правосудия.

Британцы официально называют их «лагерями-убежищами» (camps of refuge). Но мир вскоре узнает их под другим именем: концентрационные лагеря – в честь похожих поселений Reconcentrados, созданных испанцами на Кубе в конце 1890-х. Это название станет призраком, преследующим человечество, и в XX веке, переполненном гуманитарными катастрофами, британские концлагеря станут первыми.

Конечно, британским концлагерям далеко до нацистских лагерей смерти, появившихся 40 лет спустя. Но это все равно расчеловечивающий кошмар. Люди там обречены на болезни, голод и насилие. Жизнь в них деморализующая, бесцельная, токсичная и жестокая. В лагере нечего делать, кроме как сидеть без дела весь день. Люди набиваются по 8–12 человек в палатку, порой спят на голой земле. В лагерях невыносимо жарко днем и пронизывающе холодно ночью. Одеял на всех не хватает. Нет мыла. Почти нет топлива. Мало кроватей. Нет чистой воды и не на чем ее вскипятить. Голодные пайки. Червивое мясо. Кофе с привкусом меди. Никаких свежих овощей. Никогда нет молока. Ни малейшего комфорта. Никакого уединения. Стоит жара, тучи мух, свирепствуют кишечные инфекции, а вода кишит амебами. Болезни повсюду – тиф, корь, грипп. Все говорят о смерти – кто умирает, а кто уже умер, – и от ее гнилостного запаха никуда не скрыться.

Как только подробности просачиваются в свет, люди по всему миру клеймят эти лагеря как хладнокровную жестокость. В прессе появляются печальные письма – в том числе от британских солдат, пишущих о ненависти к собственной службе. Многие англичане шокированы. Люди вроде Рассела, когда-то яростно поддерживавшие войну, словно получают пощечину от отчетов о нарастающем гуманитарном кризисе. Для самого Рассела концентрационные лагеря знаменуют начало пожизненного антивоенного активизма.