Хмурюсь. Вот умей я стрелять, как Котлинский, уже пальнул бы на голос. Потому что нефиг. Но не умею, а сам разведчик по эту сторону линии фронта оказался уж слишком мирным. Ну же! Неужели так сложно вспомнить, как он перестрелял тот германский отряд на второй мой день в этом времени почти в одиночку? Не стреляет… Я вздохнул и, понимая, что ничего уже не будет просто, внимательнее разглядел нашего гостя.

Высокий мужчина с коротким, похожим на кнопку или даже пятачок носом. Волосы рыжие, но так коротко подстриженные, что, если бы не веснушки, можно было бы принять их за обычные темные. Человека с подобной внешностью было очень сложно представить опасным, и, кажется, кое-кто привык этим пользоваться. Я приметил не до конца задвинутый лист железа, который Божич с Вилкас, конечно же, не увидели, даже не обыскав до конца это место, а враги через эту дыру и зашли нам за спину.

— Иван Андреевич, — Рыжий продолжал неспешно двигаться в нашу сторону, почему-то уделяя больше всех внимания именно мне. — Не молчите, расскажите, откуда именно вы перевозили тот груз, с которым вас сбили рядом с Ковенскими болотами?

Груз? Сумка! Меня накрыло осознание, что вещи из будущего могли всплыть в этом времени. У врага всплыть!

— Эмилия, а что именно вы обещали передать этому человеку? — я проигнорировал Рыжего и задал вопрос Вилкас.

— Ручной гальванический элемент размером с палец.

Батарейка. Следующее открытие оказалось даже неприятнее прошлого: во-первых, я не ошибся, а во-вторых, мы тут все собираемся рисковать жизнью из-за батарейки. Где-то люди гибнут за металл, а тут… Еще хлеще!

— Вы же не собираетесь меня игнорировать? — Рыжий остановился в паре метров от нас и демонстративно положил руку на чехол с ножом у него на поясе.

Даже не пистолет! Но все равно очень прозрачный намек, что подходящие за ним и с других направлений люди довольно бандитской наружности сдерживаться не будут. Кстати, его нож — такое чувство, что я его где-то видел. Или думал о нем.

— Иван Андреевич, простите. Кажется, я немного начудил, — Божич повернулся, чтобы извиниться…

А еще чтобы спрятать подготовку к прыжку. Я даже сказать ничего не успел, как серб рванул вперед. Мелькнула мысль, что если у него получится, то, взяв Рыжего в заложники, мы еще сможем уйти, но… Тот не менее ловко сделал полшага в сторону и оглушил Божича точным встречным ударом.

— Повторю свой вопрос. Иван Андреевич, расскажите, откуда вы перевозили ту сумку? Если продолжите молчать, то я буду вынужден…

На этот раз уже Котлинский попробовал нас спасти. И в отличие от Божича все-таки смог себя показать. Причем как — он прикрылся мной! Понял, что в мою сторону постараются не стрелять, прыгнул вперед, чтобы моя спина дала ему лишнюю секунду, выхватил пистолет, и… Не учел, что у Рыжего окажется стрелок с винтовкой на крыше. Выстрел ударил по ушам, и разведчик рухнул на землю с развороченным правым плечом. Болевой шок, потеря сознания, минус два. Внутренний голос безучастно вел учет.

— У вас так скоро друзей не останется, — Рыжий наслаждался ситуацией. — Госпожа Эмилия, вы-то не будете делать глупости? Хватит и той, что вы решили пригласить друзей, чтобы меня захватить. Вас извиняет только то, что среди них оказался столь ценный специалист.

— Я… Я не буду ничего делать, — Вилкас рухнула на колени и, разрыдавшись, прикрыла лицо руками.

— Летчик Крылов, может, и вы перестанете молчать? — Рыжий сменил тон, и даже от наигранной мягкости не осталось и следа.

— Я… — кажется, действительно пришло время поговорить. Правда, к счастью или к сожалению, но сказать мне особо нечего. — Я не могу ответить на вопрос, кто меня отправил, но, возможно, вас интересует что-то еще?

— Вроде и не врете, — Рыжий смотрел мне точно в лицо и по каким-то своим методикам пытался определить правду. — Что ж, давайте переформулируем. Где были собраны рации, что вы перевозили?

— Китай, точное место не скажу.

— Не может быть! Китай не способен на такие технологии.

— Там дешевая рабочая сила, а технологии можно привезти с собой, было бы желание.

— Дешевая рабочая сила имеет смысл только при массовом производстве. Десять тысяч, даже сотня тысяч радиостанций для армии того не стоит… Или вы собрались ими весь мир завалить?

Я пожал плечами. Ситуация становилась все хуже, и дело было даже не в пистолетах и подстреленных товарищах. Вылезшие приветы из будущего могли наломать столько дров, что все эти жертвы на их фоне покажутся сущей мелочью. Германский агент проговорился, упомянув радиостанции, а значит, теперь стоило иметь в виду, что у него есть не только относительно безобидные батарейки.

— Ладно, следующий вопрос. Зачем вы использовали для маркировки наш язык?

Я замер. Наш? Не помню, чтобы где-то был текст на немецком.

— Не слышал о таком, — я ответил совершенно искренне, и германец мне поверил.

— Кому в Англии вы хотели передать эту сумку? Нам пришлось потратить очень много денег и усилий, чтобы перехватить ее у чертова Николаи…

А румыны-то тут при чем? Я окончательно запутался, но тут одновременно случилось сразу несколько вещей. Раздался пронзительный свист, а потом на окруживших нас бандитов налетели жандармы Котика. Один работал на психологическом уровне, оглушая всех с помощью специального полицейского свистка, другие безо всяких сантиментов глушили растерявшуюся группу прикрытия прикладами винтовок.

— Держи их!

— Стоять!

— Именем Его Императорского Величества вы арестованы!

Свалка закончилась за считанные секунды, вот только это было лишь начало. Эмилия, которая все это время сидела на коленях, резко подняла совершенно сухое лицо, а следом взлетела рука с пистолетом. Первый выстрел с момента появления жандармов прозвучал словно раскат грома. Главарь, еще недавно посматривавший на всех сверху вниз, прижал руку к бедру и завалился на землю.

— Эмилия, не надо! — закричал Котик.

— Там стрелок на крыше! — я сообразил, чем все это может кончиться, но… Опоздал.

Следующий выстрел действительно прогремел с крыши, и теперь уже Эмилия рухнула на землю. Да что же такое! Я бросился к девушке, но у той на губах уже пузырилась кровавая пена — не спасти.

— За маму, — по-детски тоненько-тоненько выдохнула она и замерла.

— Вот так всё всегда и заканчивается, — немец постанывал от боли, но его рана была совсем не такая серьезная. — Любители умирают, профессионалы продолжают делать свое дело. Иван Андреевич, мы прервемся на пару дней, но вы не волнуйтесь. Уже к вечеру жандармам придется меня отпустить, и мы снова встретимся.

Он вытащил из кармана белоснежный платок и прижал его к раненой ноге. Левой рукой. И как-то сразу все стало понятно. Эмилия назвала его убийцей матери, и вот передо мной левша. Я словно вживую увидел ту рану на Вилкас-старшей, а потом так же легко представил, как этот франт выхватывает нож — вот же он, на поясе — и небрежно, но именно своими руками обрывает ее жизнь. Еще и садист. Да, в чем-то мы похожи, мне тоже плевать на смерти, но наслаждаться ими — каким же нужно быть уродом.

— Отпустят? Почему? — я сделал шаг вперед, пока жандармы отвлеклись на стрелка и временно не обращали на нас внимание.

— Дипломатическая неприкосновенность, — убийца хмыкнул.

И я поверил, что такой даже после всего устроенного сумеет вывернуться. Тогда… Я подошел еще ближе, вытащил платок из ослабевших рук и под ошалевшим взглядом обернул им рукоять того самого ножа на поясе.

— Что вы делаете?

— Ничего особенного… Просто немного поправим то, что недоделала девушка.

И я воткнул нож в рану от пули, убеждаясь, что добрался до бедренной артерии.

— Вот на этот раз все правильно, — попрощался я с убийцей.

Теперь убрать нож, перетянуть рану ремнем — такую кровопотерю это все равно не остановит. Зато не будет вопросов, а что это я делал так близко.

— Что с ним? — к нам подбежал Котик. — Его надо обязательно допросить!

— Труп, — я если и опередил время, то буквально на пару минут. А вот теперь собраться! — А что остальные?

Я видел, что пара человек уже оказывали помощь Божичу и Котлинскому. Им досталось, но их никто не бросал, а значит, шансы точно были. Я сопровождал их до больницы, прямо по пути рассказывая Котику все, что успел узнать в процессе. За исключением своей роли, правда, но все остальное выложил без утайки.

— Единственный вопрос у меня остался, — закончил я свой рассказ. — Как вы догадались, что те ракеты были для вас, и почему захватили с собой так много людей? Обычно же пару человек берете, и все.

— Как будто я не знал, кто у меня в городе опасным оружием занимается. Естественно, сборку всех этих ваших так называемых сигнальных ракет я держал под контролем. За некоторыми людьми нужен глаз да глаз. Так что, когда ваши сигналы увидели, сразу стало понятно, кто это.

— Так, вы узнали, что это я… А все остальное?

— Здесь тоже просто. Вы, Иван Андреевич, человек ответственный, просто так в городе бы шуметь не стали. А дальше я подумал: одна ракета — случайность, две — нужна помощь, три… Если уж вы сразу все свои экспериментальные снаряды без жалости в небо запустили, то точно дело серьезное. Вот поднял всю смену и не прогадал. Жалко только, что… Раньше не успел.

Голос жандарма на мгновение перешел на хрип, но он мгновенно взял себя в руки. Котик совсем не котик, но… Человеческие чувства и ему не чужды, я видел, как он смотрел на замершее без движения тело младшей Вилкас. Жандарм был чем-то похож на меня, он не боялся смерти, ни своей, ни чужой, вот только это совсем не значило, что она нас не меняет. Надеюсь, он справится. Сам… Или работа поможет. Последней рядом с нашим 21-м авиаотрядом точно будет немало!

* * *

Остаток дня прошел как в тумане. Рассказ рассказом, но потом я еще до самого вечера писал объяснительные, словно смакуя все смерти этого дня. А их было немало. Один жандарм получил пулю от стрелка с крыши, четверо бандитов, что оказали сопротивление, сам главарь и Эмилия — итого семь человек. Такое вот счастливое число.

Впрочем, были и хорошие новости. Котик вцепился в дело, найдя в нем способ сбежать от слишком грустных мыслей, и уже нашел схрон с той самой батарейкой, которую немцы так и не смогли вывезти к себе на родину. Из минусов: у них были еще и другие находки из будущего. Из плюсов: теперь у России будет хотя бы информация… А еще Котлинский выкарабкался. Его оперировали несколько часов, собирая плечо. Шансы, что он сможет нормально шевелить рукой, оценивались не очень высоко, но он точно будет жить. И даже командовать сможет! Мозги не задеты, опыта стало только больше — если мои диверсионно-десантные эскадрильи не завернут, то точно утащу его к себе в отдел планирования.

Божич тоже уцелел, более того, он почти не пострадал, но в отличие от Котика его все это задело гораздо сильнее. Когда через три дня я, наконец, освободился, то смог заглянуть к нему буквально на пару минут перед отъездом в отряд. И первое, что бросалось в глаза — это серые потухшие глаза.

— Иван Андреевич, — он даже не посмотрел на меня, — это все моя вина.

— Конечно, — я даже не подумал спорить. — Если бы вы подумали, то погибших могло быть гораздо меньше.

— Эмилия… Она мне даже не нравилась, но было так весело делать вид, что я ничего не могу поделать с ее женскими чарами.

— И ваша игра привела к ее смерти.

— Илья Карпович руки лишился, вас тоже могли застрелить.

— Точно, лишился и могли.

— Подождите, — Божич словно сбросил какую-то дрему. — Вы согласны? Не утешаете меня?

— Ну, вы не барышня. Вы, Григорий Гаврилович — военный летчик, вам положено делать выводы из ошибок и становиться лучше. Главное, включите мозги, не берите чужое, найдите свое и уже с этим — живите! Если сможете, поймете, что могли изменить, а что нет, то я буду рад летать с вами снова. Если нет… Осуждать не буду, но попрошу вас написать прошение о переводе.

Я провернул прием, о котором когда-то рассказывал дед. Его друг потерял ведомого, чуть не расклеился, и только жесткий разговор помог прийти в себя. Как он объяснял: нельзя внезапно заявить, что человек не виноват, потому что… Он-то знает, что это не так. Соврешь, и он уже больше не станет тебя слушать. А вот поможешь понять цену ошибки, и тогда появится шанс, что он сумеет двинуться дальше и перестанет закапывать себя в прошлое.

Не знаю, понял ли меня Божич, но он точно задумался и кивнул. Хороший знак. Теперь нужно было возвращаться в отряд, рассказывать ребятам и Ткачеву о том, что мы еще одного пилота лишились… Настроение испортилось вместе с погодой, которая словно решила, что раз уж у нас летать некому, то тогда она как раз и побесится. Так я и приехал на аэродром под вспышки молний и раскаты грома. Наверно, именно так и привозят печальные новости.

— Уже слышал, — встретил меня Вячеслав Матвеевич.

Рядом сидели Микаелянц с Мамаевым, чуть в стороне травмированные Гусев с Орловым — вот и все, что осталось от авиаотряда.

— Я…

— Не надо, — остановил меня есаул. — В любом случае полеты в этом году уже, считай, закончены. Боевые действия замедляются, фронт на севере может остановиться в любое время. А к новому году мы снова будем готовы!

— Вячеслав Матвеевич договорился, что нас переведут на юг, чтобы мы смогли еще месяц-другой практиковаться и помочь налетать практику новым пилотам авиаотряда.

— Это не замена, — добавил, по-своему прочитав мое выражение лица, Ткачев. — Просто расширение. А так мы будем ждать каждого: и корнета Маркова, и прапорщика Божича.

— Может, в Сербию? — неожиданно для самого себя предложил я. Кажется, горячий вечер все-таки меня зацепил, надо было быстрее брать себя в руки.

— В Сербии все не так плохо, — заметил Орлов. — После нашего успеха под Вильно Германия сбавила натиск, теперь король Карагеоргиевич сможет и сам стабилизировать линию фронта. Хотя бы часть страны, но удержит, а в следующем году мы снова пойдем вперед на юге и еще посмотрим, кому там придется жарко. Сербам или предателям болгарам!

— В том числе и поэтому мы отправимся в Крым. Важен не крошечный результат сейчас, а подготовка людей, чтобы обеспечить большой успех в 1916 году. Это задача для всех наших авиаотрядов, кроме… — Ткачев сделал паузу. — Ивана Андреевича.

— Гадость какая-то случилась? — понимающе вздохнул я.

— Принцесса германская ответила? — предположил Мамаев.

— Политики в Петрограде что-то придумали? — выдал свой вариант Орлов.

— Как ни странно… — Ткачев улыбнулся. — Вы все угадали.

А потом выложил на стол очередную германскую газету. По отсутствию перевода становилось понятно, что передали ее совсем недавно. Я поискал дату, и точно — вчерашняя, очень даже оперативно сработали. Вот только что же такого написала принцесса, если это может помешать моему обучению?

— Сейчас переведу, — Орлов подхватил газету и принялся ловко, даже без пауз, зачитывать написанное.

Бла-бла-бла. Принцесса писала, что очень воодушевлена моим искренним ответом. Бла-бла-бла. Ужасы несправедливой войны ужасны… Я вздохнул: когда не получается победить, война действительно ужасна. Тем временем Орлов добрался только до второй половины письма, где принцесса сообщала, как рада тому, что наша встреча могла стать для кого-то лучиком надежды… Сколько же воды.

— И, наконец, главное… — Орлов поднял на меня взгляд, опустил на письмо, и снова на меня. — Она приглашает вас в Берлин.

— Всего после второго свидания? — пошутил я, разрушая серьезность момента.

— Второго? — Мамаев приоткрыл рот от удивления.

— Первое было во время моего вылета, за второе будем считать наш первый обмен письмами. Вам не кажется, что наши отношения развиваются слишком быстро?

— Тем не менее, это хорошая возможность, — задумчиво сказал Орлов. — Конечно, на морганатический брак вам не стоит рассчитывать, но ваше влияние в обществе и шанс найти невесту с более высоким происхождением кратно вырастут. Это хорошая возможность для всей вашей семьи.

— У меня нет семьи.

— Тогда для основателя рода, — Орлов был непреклонен.

— Кстати, а откуда вообще пошел термин «морганатический брак»? — я постарался опять сменить тему. — Это как-то связано с Морганой?

— Ни капли, — хихикнул Мамаев. — Я слышал версию про старогерманский, где выражение идет от слова «маургжан» — ограничивать.

— А мне дядя рассказывал про версию с утренним даром «ад морганатикам», — немного смутился Гусев.

— Что за версия? — заинтересовался Мамаев.

— Старая традиция: после первой брачной ночи муж преподносил подтвердившей свою девственность жене подарки. Законная жена получала и их, и право стать частью семьи супруга. Незаконная — только подарки. Собственно, и у нас те, кто вступают в морганатический брак, лишают себя прав на наследование или другие привилегии. Как это вышло с союзом Михаила Александровича с Натальей Брасовой.

— Не будем обсуждать братьев царя, — оборвал опасную тему Ткачев. — В общем, Иван Андреевич, вы получили приглашение, в Петрограде еще обдумают, давать ли на него разрешение, но мне кажется… Они не будут против. Та же сделка с «Испано-Сюизой» была заключена в том числе потому, что Россию решили удерживать от окончания войны не только дубинкой, но и пряником. И в столице еще точно не все выжали из этой ситуации.

— Вы тоже думаете, что мне стоит поехать? — я внимательно посмотрел на Ткачева.

— Это вам решать, я же передам вам еще одно приглашение. Это пришло немного раньше и уже полностью одобрено и согласовано на уровне министров Сазонова и Поливанова. Из Лондона поступил запрос на то, чтобы мы выделили несколько летчиков, что так хорошо показали себя во время Виленской оборонительной операции. И так как у вас, Иван Андреевич, уже есть соответствующий опыт, плюс вы сами изначально и учились в Англии… В общем, даю вам время до вечера. Подумайте хорошенько и скажите мне, куда вы отправитесь. В Лондон или Берлин. Но учтите — две недели на дорогу, месяц там, а потом я вас буду ждать обратно в 21-м авиаотряде! Не забудьте, нам еще в следующем году немцу по шапке давать.

Ткачев неуверенно улыбнулся, словно сомневаясь, стоило ли командиру так шутить. Орлов показал большой палец. Гусев сначала по привычке скрывался, но потом просто присоединился к товарищу. А Мамаев запылал пунцовыми от смущения щеками и поспешил выпалить:

— Куда бы вы ни поехали, прошу… Обязательно возьмите с собой мою камеру!