Величественные, противоречивые фигуры Юстиниана и его супруги Феодоры, о которых шла речь в третьей главе, во всем своем величии предстают на мозаиках собора в Равенне. Среди прочего Юстиниан прославился как законодатель: он ввел так называемый Кодекс Юстиниана — знаменитую компиляцию императорских конституций. Дух Юстиниана парит (или, как сказали бы древние римляне, volitai per auras[23]) над одним из самых загадочных мест Стамбула — над ипподромом. Почему он загадочен? На первый взгляд, смотреть здесь особенно не на что: ровное открытое пространство с колоннами, облагороженное людьми; но на самом деле за этой видимостью скрывается насыщенное историей место, и главное тут — следы древнего города Византия, или, если угодно, Константинополя.
Тот, кто знаком с Римом, знает, что представляет собой Большой цирк[24]: подобно стамбульскому ипподрому, это пыльный пустырь, где время от времени проводятся демонстрации или концерты; его древнее назначение почти забыто, и о нем можно догадаться лишь по слегка наклонным бортам, вдоль которых раньше находились трибуны. Ипподром в Стамбуле, повторюсь, тоже по преимуществу пустое пространство, но его пустота красноречива, и именно она — главный рассказчик. Это вытянутая площадка, обсаженная по краям невысокими декоративными деревцами, рядом несколько построек, среди которых самая примечательная — знаменитая Голубая мечеть, она же мечеть Султанахмет, расположенная на юго-восточной оконечности ипподрома. Ее шесть минаретов и словно набегающие друг на друга купола — одна из визитных карточек города.
Руины константинопольского ипподрома
Не просто различить в пустом пространстве образы минувших эпох. Необходимо впитывать это пространство глазами, пытаясь понять, почему сохранившиеся в нем скупые остатки прошлого имеют ценность, и услышать, о чем повествует это обширное место, а также представить, что здесь происходило раньше и к чему привело, какого рода событиями был заполнен этот вакуум, ведь тут собиралась толпа, люди теснились по всей длине (480 метров) ипподрома — их собиралось до ста тысяч, цифра впечатляющая.
Сегодня туристические автобусы один за другим высаживают на ипподроме стаи гостей города, которые озадаченно озираются по сторонам, словно недоумевая: «Зачем нас вообще привезли сюда? На что тут смотреть?»
На месте древнего ипподрома — площадь в том смысле этого слова, какой вкладывают в него итальянцы, она носит название Ат Мейданы («Лошадиная»). Это место для прогулок и для отдыха под жидкими кронами деревьев, здесь властвуют синева неба и солнце. Во время Рамадана на площади собираются люди и после заката в веселой компании принимают пищу. Это самое обширное открытое пространство в исторических границах города — схожим образом базилика Святой Софии на протяжении веков оставалась самым обширным закрытым пространством. Ипподром полон историческими свидетельствами, и о них необходимо знать, поскольку без знания того, каким это место было в прошлом, невозможно «увидеть» его по-настоящему, разглядеть его суть под оболочкой современности.
Самый любопытный и наименее древний объект на ипподроме — фонтан кайзера Вильгельма II, подарок немецкого императора султану Абдул-Хамиду II. Фонтан установили на площади на рубеже XIX–XX веков, в эпоху, когда отношения между Германией и Османской империей были дружественными — мы найдем подтверждение этому позже в других местах Стамбула, — эти две державы и правда в чем-то похожи. Немецкий кайзер искал спонсоров для своего грандиозного проекта — строительства железной дороги от Берлина до Багдада; турецкий султан стремился укрепить связь с одним из сильнейших государств Европы. В 1898 году Вильгельм II приехал в Константинополь на встречу с Абдул-Хамидом и в знак дружбы подарил ему фонтан — архитектурное сооружение, в котором стилистические особенности европейского искусства той поры причудливо сочетаются с восточными мотивами. Фонтан вышел крайне любопытным и стал событием не только политическим, но и эстетическим. Его изготовили в Германии, а затем разобрали и по частям отправили в Стамбул, где в конце концов собрали как раз ко дню торжественного открытия — 27 января 1901 года, когда немецкому кайзеру исполнился сорок один.
Немецкий фонтан на площади Султанахмет
Подарок Вильгельма II, последнего кайзера Германии.
Отойдем от этого фонтана под зеленым куполом в османском стиле и рассмотрим еще три памятника, расположенные в центре площади. Предоставляю слово французскому писателю Теофилю Готье, увидевшему их в 1852 году.
Посреди площади возвышаются обелиск Феодосия, Змеиная колонна и каменный обелиск — блеклые, обветшавшие останки великолепия, каким сияло прежде это место. [Остальное] погребено под саваном пыли и забвения, какой обычно покрывает мертвые города. Разрушения, принесенные временем, довершили нашествия варваров: латинян, франков, турок и даже греков. Воистину поразительны это слепое желание уничтожать все на своем пути и скотская ненависть к каменным творениям! Вероятно, они заложены в природе человека, потому что неистребимы во все времена. Даже религии сеют разрушение и упиваются им.
Стамбул — уже не тот мертвый город, который увидел Готье; напротив, это оживленный мегаполис, где жизнь бьет ключом. Описание Готье я привел для того, чтобы вы насладились прихотливостью воспоминаний и уловили меланхолию, пронизывающую его строки, а также исходящий от них покой, источник которого — в созерцании следов прошлого, пусть даже бурного и полного жестокости. Раньше на ипподроме высились обелиски и статуи, а сегодня их можно только нарисовать в воображении. Иными словами, ипподром дает нам прекрасную возможность потренироваться в умении слушать голоса руин, о котором я писал в предисловии, — не зря Джакомо Леопарди считал воображение, обладающее волшебной силой, самым мощным из инструментов познания. Попытаемся, например, вообразить, каким был этот «каменный обелиск», который упоминает Готье, — речь идет о так называемой колонне Константина, получившей имя не в честь Константина Великого, а в честь императора X века Константина VII. В наши дни она напоминает каменный остов, не впечатляющий красотой. Прежде она была покрыта листами из позолоченной бронзы, но в 1204 году крестоносцы, грабившие город, оторвали их, оставив голые камни.
Змеиная колонна — это три переплетенные бронзовые змеи; сейчас от нее остался только фрагмент, а раньше колонну венчали головы змей, глядящих в разных направлениях. Она восходит к V веку до н. э. и была привезена в Константинополь из храма Аполлона в Дельфах. В древних источниках часто встречаются упоминания о ней. Так, Геродот рассказывает («История», IX, 81), как ее отлили в честь победы греков над персами в битве при Платеях в 479 году, после которой персы были вытеснены с территории Греции. Спартанцы, участвовавшие в этой решающей битве, собрали оружие погибших воинов и решили сделать подношение Аполлону: «Из этой десятины был [сделан и] посвящен золотой треножник, который стоит в Дельфах на трехглавой медной змее непосредственно у алтаря»[25].
Ствол колонны, представляющий собой переплетение трех змей, сохранился не полностью: отсутствуют змеиные головы, которые некогда поддерживали золотой жертвенный треножник. Историки полагают, что первую из голов снес палицей Мехмед Завоеватель, когда захватил Константинополь: этим символическим жестом он указывал на необходимость уничтожить остатки идолопоклонства. Еще две головы были похищены при грабеже. В археологическом музее рядом с дворцом Топкапы — от ипподрома туда можно дойти за десять минут — хранится фрагмент одной из них. Петер Леви в своей книге «Сияющий сад короля-ангела» (1972) пишет, зачарованный музеем: «Верхняя часть головы бронзовой змеи со сверкающим, точно живым, глазом — вот что осталось от трех рептилий, украшавших дельфийскую колонну, которую привез в свой город Константин».
Чтобы постичь величие третьего, самого значительного памятника, тоже нужно немного воображения. Перед нами строгий египетский обелиск, но в нем есть странность: он гораздо ниже подобных сооружений в Риме (их там около дюжины). На самом деле то, что мы видим на стамбульском ипподроме, — монолит высотой чуть больше двадцати метров — это только две трети прежнего обелиска. Неясно, то ли верхушка откололась при перевозке, то ли ее отсекли по непонятным причинам.
История этого обелиска удивительна и указывает на очередное сродство Константинополя и Рима. По одной из версий император Константин Великий приказал увезти из Карнакского храма в Египте два самых мощных обелиска; один предназначался для нового города на берегах Босфора, другой — для Рима.
Ипподром, египетский обелиск фараоне Тутмоса III
Впрочем, есть и другая версия развития событий. Она заключается в том, что два обелиска вывезли из храма по приказу Констанция II, причем один из них должны были водрузить в Риме, а второй — в Александрии Египетской. По сей день напротив базилики Святого Иоанна Латеранского в Риме возвышается обелиск высотой сорок пять метров (включая постамент), это самый высокий монолит в мире. Его собрат, сильно укороченный, стоит здесь, в центре стамбульского ипподрома — судя по всему, его доставили сюда из Александрии в 388 году по приказу императора Феодосия I, о котором шла речь выше.
Обелиск венчает так называемый пирамидион — камень пирамидальной формы. Гораздо интереснее, чем сам обелиск, высеченные на его постаменте сцены, повествующие о прибытии этого исполина в Константинополь. Они действительно любопытны, хотя и не представляют большой исторической ценности. Готье описывает их так: «Неуклюжие, окоченелые фигуры, грубая работа по камню, отсутствие выразительности и нагромождение персонажей без учета законов перспективы — все это явные признаки эпохи упадка».
Признаться, эти три памятника, которые скрашивают пустоту ипподрома, трудно назвать красивыми; все они по той или иной причине калеки, и все-таки они ведут диалог с теми, кто умеет слушать и понимать их речь — бессловесную, как и все пространство площади. Они свидетели бурных исторических событий, о которых рассказывают их увечья. И снова я передаю слово Теофилю Готье. Об этих увечьях, а точнее об их предпосылках, он пишет:
На ипподроме, словно в музее под открытым небом, собраны бренные останки древности. Целое полчище статуй — ими можно было бы заполнить даже город — высилось некогда на пьедесталах и на аттиках зданий. Мрамор и бронза. Лошади работы Лисиппа, фигуры Августа и других императоров, Диана, Юнона, Афина, Елена, Парис, Геракл с их несравненным величием и красотой, которой не свойственно ничего человеческого, — все это великое наследие искусства Греции и Рима, кажется, обрело здесь свое последнее прибежище. Бронзовые лошади из Коринфа, похищенные венецианцами, вздымают копыта над входом в собор Святого Марка. Боги и богини варварски переплавлены в пушечные ядра.
Почему основатель города Константин приказал свезти сюда немыслимое число статуй и колонн, капителей и портиков со всего средиземноморского побережья? Потому что он торопился. Он хотел, чтобы новый город, названный в его честь, как можно скорее приобрел облик, достойный столицы империи; именно поэтому Константин приказал доставить сюда как можно больше произведений искусства, хотя они не имели никакого отношения к истории Византия, в котором до того времени не успело произойти ничего примечательного.
Такой же тактики он придерживался и в отношении Рима. Триумфальная арка, возведенная между Колизеем и Форумом после победы Константина над Максенцием, тоже украшена архитектурными элементами, снятыми с более древних памятников. Например, фигуры даков на вершине каждой колонны изначально были частью монумента, посвященного Адриану. На внутренней стороне центральной арки мы видим императора на коне и варвара, преклонившего перед ним колени. Этот император — вовсе не Константин, а Траян. Сверху в левой части, обращенной к Форуму и Палатинскому холму, изображен император, перед которым предстает германский вождь. На самом деле это Марк Аврелий, но его голова была заменена головой Константина — и все в таком духе. Если Константин совершал такие маневры в Риме, неудивительно, что в новой столице, которая строилась по римской модели, он действовал схожим образом.
Кстати, в своей автобиографической книге Орхан Памук пишет, как над площадью Ипподрома его подхватил порыв воображения. В старой иллюстрированной книге по истории Османской империи ему попались яркие описания того, как перед султаном являлись подданные — каких только чудачеств они ни совершали, чтобы развлечь его. Памук пишет:
Из окна своего дворца, который располагался там, где сейчас стоит дворец Ибрагим-паши, на нынешней площади Султанахмет, султан упивался зрелищем, какое являли ему подданные — в их красочном, причудливом шествии воплощались богатство и неповторимый колорит империи. Под окнами султана плыла длинная вереница людей, представителей разных ремесел и родов занятий, и мне показалось, что мы тоже видим их всех. […] После провозглашения республики и смены курса, когда страна повернула на запад, все мы решили, что принадлежим цивилизации, где властвуют «наука и логика», и было так приятно наблюдать издалека вместе с султаном османское прошлое, изысканное, своеобразное, далекое и родное, которое, как мы думали, кануло в небытие.
Выше я упоминал о событии, разрядившем великое историческое и политическое напряжение, — о восстании «Ника», которое произошло как раз на ипподроме. Шли годы правления Юстиниана, Константинополь был крупным бурлящим городом, центром торговли и религиозной жизни, его население оставалось крайне разношерстным — здесь находили пристанище как святые монахи-отшельники, так и портовые проститутки, как это всегда бывает в приморских городах. О тех временах и, в частности, о жизни императорской семьи мы знаем главным образом от Прокопия Кесарийского, адвоката и советника полководца Велизария. Как историк, он ориентировался на классиков — Фукидида и Тацита, хотя и был не прочь, как мы убедимся, вставить в свое повествование, подобно Светонию, скандальные подробности личной жизни исторических персонажей.
Восстание вспыхнуло в Константинополе 11 января 532 года. Свое название оно получило из-за призывов восставших к победе: они кричали «Ника! Ника!», что по-гречески значит «Побеждай!». Этот лозунг выкрикивали зрители, собравшиеся на ипподроме наблюдать колесничные бега, — это место тогда было средоточием городской жизни. Двумя основными группировками были «зеленые» и «голубые» — по цветам колесниц, за которые болели их члены и которые ими содержались. Однако этих людей разделяли не только спортивные пристрастия, но и религиозные и политические взгляды, которые зависели от позиции власть имущих: те щедро вознаграждали «зеленых» и «голубых» в обмен на верность.
Сперва это были просто сообщества болельщиков, но со временем они превратились в настоящие партии, социальные силы Константинополя: они осуществляли кровную месть, затевали драки, требовали вознаграждений и привилегий в обмен на свою поддержку. Если поразмыслить о том, что происходит сегодня в сфере спортивных игр, в особенности в футболе, становится ясно, что в мире мало что изменилось.
Мозаика виллы дель-Казале, Сицилия. Первая четверть IV века
На ипподроме беговая дорожка шла вокруг спины — платформы, украшенной колоннами и обелисками.
Партия «голубых» объединяла представителей низших слоев общества, о которых пеклись Юстиниан и его супруга Феодора. Мы еще остановимся на этом подробнее, заметим лишь, что сама императрица происходила из скромной семьи: ее отец работал на ипподроме, в цирке зверей, он ухаживал за медведями, а мать, как сообщают историки, была танцовщицей низкого пошиба, причем нужно понимать, что слово «танцовщица», тем более низкого пошиба, в ту эпоху — да и во многие другие эпохи — считалось двусмысленным и указывало на порочное занятие.
В начале своей политической карьеры Юстиниан смотрел сквозь пальцы на то, чем занимались партии, и даже самым агрессивным из них — а это были настоящие криминальные группировки — все сходило с рук, так что они пользовались полной безнаказанностью. Более того, Юстиниан умудрялся извлекать выгоду из беспорядков, которые учиняли партии.
Однако, воцарившись, он радикально изменил свое отношение к ним и приказал сурово карать их членов за любое нарушение порядка. Императорский декрет приговаривал этих смутьянов, если их ловили на месте преступления, к повешению. Однажды двоим из них удалось избежать смерти, потому что порвались веревки, на которых их вешали. Они укрылись у монахов, а тем временем их покровители молили императора пощадить провинившихся.
Итак, 11 января на ипподроме собралась наэлектризованная толпа в ожидании гонок, но главное — людям не терпелось узнать императорское решение касательно судьбы тех двоих. Волею случая один из них входил в партию «зеленых», а другой принадлежал к «голубым», то есть беда объединила двух представителей оппозиционных партий. Скорее всего, их объединило еще и недовольство недавней императорской реформой, усилившей налоговый гнет; население было возмущено повышением налогов, проведенным с подачи чиновников, которые жаждали наживы. Как это часто случается в периоды сильных народных волнений — повсюду и во все времена, — среди людей пополз слух, что налоги повысили, чтобы удовлетворить капризы императрицы, которые обходились весьма дорого, и содержать в роскоши двор — сборище бездельников, лентяев и взяточников, готовых за деньги сочинять жестокие законы. Напрашивается отнюдь не оригинальная историческая параллель: я имею в виду слухи, которые ходили вокруг Марии-Антуанетты в Париже весной и летом 1789 года.
Восстание в Константинополе вспыхнуло в тот момент, когда Юстиниан в сопровождении Феодоры торжественно вступил на императорскую трибуну. Сперва раздались несколько одиноких выкриков, потом их поглотил хор обвинений, толпа скандировала «Ника! Ника!», и этот призыв напоминал зловещий рев.
На пьедестале обелиска Феодосия (Египетского обелиска), в верхней части изображен Феодосий Великий в кафизме с венком в руках для победителя заезда
Народ, распаленный ощущением собственной силы и опьяненный яростью, которая всегда просыпается в толпе, хлынул с ипподрома, стал возводить баррикады, поджигать, разрушать и громить все на своем пути (в том числе базилику Святой Софии), грабить. Мятеж продолжался шесть дней, Юстиниан не покидал дворца, колеблясь между двумя решениями: сурово покарать восставших или пообещать снизить налоги. В итоге, чтобы успокоить толпу, он пошел на ряд уступок. Двое высокопоставленных чиновников, которых народ ненавидел особенно люто, были отстранены от должностей. Но этого оказалось мало, народ воспринял такую меру как признак слабости императора — в сущности, так и было. Если Юстиниан прогнулся, значит, можно заставить его прогнуться еще больше, а потому не следует останавливаться на достигнутом. Главари мятежа осознавали, что преимущество на их стороне, и стали требовать низложения Юстиниана. Почти насильно они хотели провозгласить новым императором патриция Флавия Гипатия, военачальника, на том самом ипподроме, где вспыхнуло восстание.
Юстиниана охватила паника, он собрался бежать из города и приказал погрузить императорскую казну на корабль, уже стоявший в порту и готовый к отплытию; ситуация накалена до предела. Государь пытается спастись бегством — такое случалось в истории не раз.
Но произошло немыслимое: вмешалась Феодора и круто изменила ход событий. Женщина, которая возвысилась до положения императрицы, бывшая гетера, рожденная в семье плебеев, показала железную волю и силу характера. Она решительно отказалась спасаться бегством.
Потрясенный и наверняка униженный, оробевший Юстиниан приказал снять с корабля императорскую казну и раздать ее сокровища главарям восставших. Доподлинно неизвестно, был ли исполнен его приказ. Несомненно одно: восстание захлебнулось в крови. Согласно некоторым источникам, при его подавлении императорскими войсками погибло около тридцати пяти тысяч человек. А также злополучный Гипатий, которого народ провозгласил императором почти против его воли. Юстиниан хотел помиловать Гипатия, но Феодора настояла на его казни и добилась своего. Тело Гипатия сбросили в Мраморное море.
Напоминая о событиях такого масштаба, я вовсе не хочу сказать, что скупые декорации современного ипподрома способны поведать о них. Однако знание истории помогает увидеть подлинное значение этого места и поместить его в надлежащий контекст — ради таких открытий действительно стоит путешествовать.