ГЛАВА 8

ЛЮК ХОЛДФАСТ СИДЕЛ НА КРЫШЕ БАШНИ АЛХИМИИ, сутулясь, спиной упершись в наклон черепицы, и рассеянно вертел в пальцах опиумную трубку.

Шпиль башни, увенчанный Вечным Пламенем, горел над ним — маяком белого света.

Солнце садилось, мир заливался бронзовыми тенями, когда Хелена, цепляясь за край, перебралась к нему.

Он был таким исхудавшим, что выглядел старше собственного отца. Война выжала из него всё до последней жилки. Сухожилия на шее натягивались, как канаты, когда он сглотнул, посмотрел на неё — и снова отвёл взгляд.

— Что с нами случилось, Хел? — спросил он, когда она присела рядом.

Она смотрела вдаль, за все башни, туда, где на юге сгущались тени.

— Война, — ответила она.

— Ты когда-то верила в меня. Что я сделал, чтобы ты перестала? — его голос был далёким.

— Я всё ещё верю в тебя, Люк, — сказала она. — Но мы должны выиграть эту войну. Мы не можем делать выбор только ради красивой истории потом. Ставки слишком высоки.

— Нет, — покачал он головой. — Вот так мы и побеждаем. Так мы всегда побеждали. Мой отец, мой дед, все Принципаты — начиная с Ориона. Они побеждали, веря, что добро восторжествует над злом. И я должен верить в то же.

Он щёлкнул большим пальцем по указательному, и зажигательные кольца вспыхнули.

Бледное пламя разгорелось в его ладони, сияя, как маленькое солнце. Люк сомкнул пальцы, оставив лишь тонкий язычок огня на кончике, поднёс его к чаше опиумной трубки и прикурил.

Хелена отвернулась, слушая, как он вдыхает.

— А если всё не так просто? — тихо сказала она. — Каждый, кто выигрывает, говорит, что был на стороне добра. Но ведь именно они потом рассказывают историю. Именно они решают, как её будут помнить. А если всё никогда не бывает так просто?

Он покачал головой.

— Орион стал благословлённым солнцем, потому что не утратил веры.

Хелена выдохнула и закрыла лицо ладонями.

Она услышала, как вспыхнули его кольца, как тихо зашипела трубка, когда опиум испарился.

— Люк… пожалуйста, позволь мне помочь тебе. — Она попыталась дотянуться до него.

Он резко отпрянул.

— Не трогай меня.

Он был опасно близок к тому самому краю — словно Бездну всё ещё звала его.

Она не знала больше, как вернуть его, какие слова могли бы достучаться.

— Помнишь, что я тебе тогда пообещала, Люк, в ту ночь, когда ты пришёл сюда? — её голос дрогнул.

Он не ответил. Его взгляд потускнел, застыв где-то вдали, а заходящее солнце золотило его исхудалое лицо, придавая ему почти священный вид.

— Я обещала, что сделаю для тебя всё, — прошептала Хелена, сжимая пальцы в кулак. — Может, ты просто не понял, как далеко я готова была зайти.

Воспоминание о Люке всё ещё не отпускало Хелену, когда она проснулась утром.

Она лежала в кровати, прокручивая его снова и снова. Это было забытое воспоминание — и оно должно было её напугать, но в нём не было ничего, что Феррон мог бы использовать против неё. А Хелена просто нестерпимо скучала по Люку, даже если это воспоминание было горьким, как морская соль.

Он тогда курил опиум. Как такое вообще произошло? Он, должно быть, был ужасно изранен, если ему позволили использовать такие препараты. Его двоюродная тётя Ильва, которая исполняла обязанности управляющей, пока Люк был на фронте, всегда избегала применения наркотиков, предпочитая пользоваться способностями Хелены, лишь бы не рисковать зависимостью.

Но тогда он даже не позволил Хелене к нему прикоснуться.

Она лежала, вновь и вновь перебирая детали в памяти. Вечерний свет, отливающий бронзой на его лице, отблески в глазах, нервное, сосредоточенное движение пальцев, когда он зажигал кольца, вызывая огонь к жизни.

Она любила его пиромантию. В ней было что-то от настоящей магии — в том, как он превращал пламя в продолжение себя, в эти солнечно-яркие языки огня.

Род Холдфастов всегда изображали окружённым пламенем. Создание священного огня и алхимизация золота — вот два уникальных дара, которые бог Солнца, Соль, даровал Холдфастам.

Алхимизация — превращение одного металла в другой — была самой трудной формой алхимии. До основания Института Орионом Холдфастом древние алхимические труды были теснее связаны с мифологией, чем с наукой.

Мифический Кит — Цетус, которого называли первым северным алхимиком, — был приписан автором сотен, если не тысяч ранних алхимических трудов, созданных в разные века. Учёные полагали, что «Цетус» — это не имя человека, а обозначение школы или алхимического ордена. Позже выяснилось, что это следствие древнего суеверия: ранние алхимики писали под псевдонимами, чтобы избежать преследований, а позднее новички пользовались именем известных мастеров, чтобы придать своим теориям вес. Так почти все ранние тексты числились за «Цетусом».

Хотя труды Цетуса считались основополагающими, они были крайне неточными, и существование самого алхимика оставалось под вопросом. Но, не имея другого имени, историки приписывали ему почти все алхимические открытия, сделанные до основания Палладии.

Именно Цетус впервые сформулировал принцип, согласно которому металл можно было преобразовать лишь в менее благородную форму, отражающую планетарную иерархию.

Позднее Орион Холдфаст открыл современные принципы алхимизации, опроверг утверждения Цетуса и изложил методы и схемы, необходимые для превращения неблагородных металлов в менее подверженные порче.

В трудах Ориона алхимизация основывалась на духовной чистоте: только алхимик с душой, столь же чистой, как металл, который он стремился создать, мог добиться успеха.

Именно свет и чистота Соля, ниспосланные в благословение роду Холдфастов, наделили их божественной способностью превращать свинец в чистое золото.

Однако Люк всегда предпочитал пиромантию. На алхимизацию золота накладывались строгие ограничения: этот небесный металл нельзя было использовать ради выгоды или власти — ведь следовало уважать валюту соседних стран и самой Палладии. Правила для обращения с огнём тоже существовали, но не были такими суровыми.

Хелена помнила, как впервые увидела его пламя. Она была уверена, что оно обожжёт его кожу, но огонь лишь танцевал по его пальцам, сияя, как звезда в ладони.

Даже без огня рядом с Люком ей всегда было тепло — даже холодные палладийские зимы оттаивали от одного его присутствия.

Теперь, когда она осталась совсем одна, она скучала по нему так сильно, что всё тело, до костей, ныло от этой пустоты — от нехватки тепла, прикосновения, объятия.

ХЕЛЕНА ЗАКОНЧИЛА ОСМОТР второго этажа и решила спуститься вниз.

Она стояла, глядя на тёмный поворот лестницы, по которой гулял сквозняк, а оконные стёкла дрожали, словно стучали зубами.

Пальцы сжали перила — гладкие, холодные, как кость. Она сжала сильнее, пока не почувствовала под кожей древесную фактуру, и запястье болезненно дёрнулось под тяжестью кандала.

Она не позволила себе смотреть в тени и шагнула вперёд.

Вспомнились утёсы на Этрасе, бесконечный рёв моря. В воспоминании она снова была ребёнком, бегала среди приливных луж во время летнего Затмения, когда Лумития убывала, и море отступало, открывая дно, полное чудес и сокровищ. Солнце обжигало кожу, ослепительно яркое.

Хелена думала: она уйдёт на юг. Сбежит, пойдёт вдоль реки — от гор до самого моря, а там сядет на корабль и поплывёт домой.

У подножия лестницы её уже ждал некротралл — янтарные огоньки горели в глазницах. Безмолвное напоминание от Феррона: она не могла сделать ни шага без его ведома.

Хелена сглотнула, отпуская мечту. Она умрёт в Спайрфелле.

Комнаты нижнего этажа переходили одна в другую, и казалось, что в Спайрфелле больше помещений, чем семья Феррон когда-либо могла использовать.

— Вернись, я ещё не закончил с тобой! — грубый голос заставил Хелену замереть, прежде чем она поняла, что речь идёт не о ней.

— Мне больше нечего сказать, — ответил Феррон. — Меня это не интересует.

— Не смей уходить от меня! Осмелишься ослушаться — я лишу тебя имени! Тебя вычеркнут из гильдии!

Хелена осторожно выглянула в коридор и увидела Феррона, обернувшегося к личу — тому самому, которого она видела со Страуд в Центральном корпусе. Лич пользовался телом Кроутера.

— Ты мёртв, отец, — сказал Феррон холодно. — Похоже, ты забыл. Этот труп не имеет права ни на моё состояние, ни на моё наследие. И, — его голос стал резче, — в этом теле нет железного резонанса. Как бы ни льстила тебе гильдия своими титулами, у тебя нет настоящей силы. Понадобился почти год, чтобы кто-то вообще вспомнил о тебе, и ещё дольше — чтобы кто-то захотел тебя вернуть. Единственная причина, по которой я позволил тебе оставаться мастером гильдии, — у меня есть дела поважнее, чем возиться с фабричными мелочами.

Лицо лича потемнело, почти посинело от ярости. Хелена ни за что бы не догадалась, что перед ней Атрей Феррон. Кроутер был совершенно иного сложения — такой худой, что казался острым, как игла, и ниже Феррона больше чем на полголовы.

— Нужно было не слушать мольбы твоей матери и убить тебя ещё в утробе, — прорычал Атрей, искажённый гневом. — Ты не заслуживаешь даже тех страданий, что мы перенесли ради тебя.

Феррон казался невозмутимым, даже слегка скучающим.

— Жаль, что ты этого не сделал, если бы это избавило меня от этого утомительного разговора. — Он отвернулся, и серые глаза по-прежнему сверкали презрением. — Убирайся из этого дома, отец, пока я не велел самому дому вышвырнуть тебя.

Хелена поспешно отступила в тень, боясь, что её заметят. Следовавший за ней некротралл спокойно моргнул, не выказывая ни малейшего интереса.

— Ты пожалеешь об этом. Верховный некромант запомнит, что ты не вызвался добровольно.

— Верховный некромант прекрасно знает, где я и чем занят. Если ему что-то нужно, он не станет передавать это через таких, как ты. Впрочем, сколько раз ты умудрился его подвести, прежде чем тебе запретили получать тело с железным резонансом? Со второго раза или всё-таки с третьего?

Раздалось рычание, за ним — визг металла и глухой удар. Хелена вновь осторожно выглянула. Атрей лежал на полу; один из железных прутов в полу обвился вокруг его ноги, утягивая обратно, в главный корпус дома.

Он царапал пол, рвался прочь, но только раздирал себе пальцы в кровь. Атрей ревел от ярости, из его рта шла пена, звуки вырывались из него почти звериные.

Феррон шёл за ним не спеша.

— Я бы осторожнее обращался с этим телом. Пиромантия — редкий дар. Дай себе ещё пару месяцев — глядишь, и искра появится.

Хелена поспешно вернулась в свою комнату, как только они ушли; одного лишь взгляда на то, как дом «оживает», хватило, чтобы её настороженность усилилась в разы. Теоретически она понимала, что здание было податливым, управляемым, но увидеть это воочию оказалось совсем другим делом — каждая завитая линия кованого железа теперь казалась зловещей.

Дом был почти живым.

Как и Атрей — или, точнее, оживлённым вновь. Она могла поклясться, что его казнили задолго до появления Бессмертных.

Хелена пыталась собрать в голове разрозненные осколки воспоминаний, но не могла понять, забыла ли она что-то или никогда не знала. В конце концов, целителям не полагалось иметь высокий уровень допуска. Всё, что она знала о сражениях и стратегии, — это бесконечные попытки остановить море крови, которое следовало за каждой битвой.

Несмотря на опасность, она не могла перестать искать смысл в своих пробелах. Её разум зудел от жажды контекста. Но между ней и Ферроном шла игра в кошки-мышки, и её неведение было единственной защитой. Только не чувствовалось это защитой — скорее, как будто она шла вслепую, с ободранной кожей.

Мысли кружили по кругу, хватаясь за каждую мелочь как за подсказку, переворачивая её, примеряя к пустым местам. Что же она могла знать такого, что требовало бы столь радикального сокрытия?

Хватит думать.

Она засунула ступни под шкаф и начала делать скручивания, пока мышцы живота не загорелись болью. Лила делала так в их комнате , когда нервничала и не была на дежурстве.

Хелена заставила себя сосредоточиться на Ферроне — найти способ спровоцировать его, заставить убить себя.

У него ведь должна быть слабость, которую она может использовать .

Каин Феррон, где же трещина в твоих идеальных доспехах?

Как по сигналу, дверь открылась, и он вошёл.

Он уставился вниз — на то, как её ноги зафиксированы под шкафом, а сама она лежит на полу, задыхаясь от нагрузки.

— Нашла, чем себя занять, вижу.

Она заставила себя перекатиться и подняться, сдерживая стон, когда руки отозвались болью.

Он пришёл раньше обычного — раньше прогулки. Это отклонение от привычного порядка сразу насторожило её.

— Подойди, — сказал он, доставая склянку с несколькими маленькими белыми таблетками и внимательно следя за её реакцией.

— Что это? — спросила она, когда он отвинтил крышку и вытряхнул одну.

Он приподнял бровь.

— Скажу, если проглотишь, как послушная девочка.

Хелена сжала губы.

Хотя целители редко имели медицинское образование, она прекрасно знала, какую силу — и опасность — может скрывать безобидная на вид белая таблетка.

— Ты же понимаешь, что я не собираюсь тебя убивать, — сказал Феррон и его глава блестели от веселья . — Если бы я хотел, ты бы, напротив, сама прибежала.

Хелена метнула в него злой взгляд. Яд — лишь одна из бесчисленных возможностей.

Феррон не дал ей времени выбирать между покорностью и сопротивлением. Его резонанс проник в её кости, разжал челюсти. Он поднял её подбородок пальцем и бросил таблетку на язык, заставив проглотить.

Она скользнула по горлу, как камешек.

Она ожидала, что он сразу отпустит, но вместо этого он снял перчатки и взял её лицо в ладони, кончиками пальцев прощупывая линию челюсти.

Волосы на её затылке встали дыбом, и она яростно ударила его ногой по голени.

Его челюсть дёрнулась, но он не отпустил. Её ноги просто перестали слушаться.

— Я тебя ненавижу, — процедила она сквозь зубы.

Он не обратил внимания. Его глаза потеряли фокус.

Она понимала, что он проводит над ней какую-то сложную трансмутацию. Что-то происходило. Ей следовало бы паниковать, пытаться сопротивляться, пока резонанс Феррона проникал в её биохимию. Вместо этого она полностью успокоилась.

Она чувствовала, как он изменяет её — будто она инструмент, который он настраивает; вмешивается, регулирует, манипулирует ею, пока внутри она не почувствует пустоту.

Он отпустил.

Она отдернулась, ожидая, что чувства хлынут обратно. Вивимантия такого типа была практически бесполезна, потому что требовала постоянной связи резонансов для поддержания.

Но её эмоции не возвращались.

Они были где-то в другом месте. Присутствовали, но были отстранёнными. Отделёнными.

Феррон наблюдал, как она стоит, оставшись анализировать своё замешательство.

Будто между ними вставили кусок стекла. Она осознавала, что ненавидит его. Это была информация, казавшаяся крайне важной, и всё же она не ощущала её. Ненависть была конструкцией, а не эмоцией.

– Как ты себя чувствуешь? – его острые глаза фиксировали каждую деталь.

Её кожа покрылась мурашками от осознания того, что он наблюдает за ней, дрожь пробежала по спине, но она не ощущала привычного потока страха. Только осознание. Руки перестали дергаться.

– Мне холодно, – сказала она. – Онемело. Что это за таблетки?

– Их разработали во время войны. Это своего рода удерживающий эффект на физиологические трансмутации, которые иначе были бы временными.

Хелена моргнула, пытаясь понять, как это может работать. Должно быть, их разрабатывали с использованием химиатрии в тандеме с вивимантией; создавали поэтапно, воздействуя на различные гормоны и…

Феррон щёлкнул пальцами перед её лицом.

– Цель этого – приучить тебя к дому, чтобы мне не тратить время на сопровождение тебя повсюду, а не чтобы ты что-то там обратно разгадывала. Вон.

Хелена осталась невозмутимой. Странно было ощущать такую пустоту. Почти нечеловеческую. Как будто ничто не имело значения и не имело последствий. Таблетки отнимали хорошие ощущения так же, как и плохие. Она была вырезана и пуста. Бездна вместо человека.

– Вот каково это – быть тобой ? – спросила она.

Он сухо рассмеялся. – Нравиться ?

Она задумалась. Теперь быть рядом с Ферроном было явно проще: она больше не ощущала подавляющую ненависть и страх перед его способностью причинить ей боль. Она всё ещё остро осознавала, насколько он опасен, но без тошнотворной физической реакции на это знание.

– Чувствую себя мёртвой, – сказала она.

Он издал странный звук.

– Эффект временный. Продлится всего несколько часов.

Он сделал жест в сторону двери, но Хелена осталась на месте, сдвинув брови.

— Ты ведёшь себя иначе со мной теперь. Ты стал менее злым, — нахмурила брови Хелена, смущённая — чувство, которое она, похоже, всё ещё могла испытывать.

Он шагнул к ней и наклонился так близко, что дыхание скользнуло по её шее.

— Зачем мне тебя мучить, если ты всё равно не реагируешь? — мягко прошептал он ей на ухо.

Он выпрямился, приподняв бровь. — Видишь? Ничего. Ни учащённого пульса, ни бьющегося сердца. Я мог бы привести кого-нибудь из твоих дружков и содрать с них кожу прямо у тебя на глазах — и ты бы не дрогнула. — Он покачал головой. — В этом нет никакого удовольствия.

Хелена кивнула, и в её голове начала складываться своя мысль.

Это было бы идеальное состояние, чтобы наконец убить себя — без малейшего инстинкта самосохранения, способного удержать её.

— На улицу, — повторил он, и на его лице мелькнуло раздражение, словно он какимто образом прочитал её мысли.

Хелена со вздохом взяла плащ. Свет в коридоре был выключен — лишь тусклый дневной луч просачивался сквозь окна, но страха она не чувствовала. Она знала: это всего лишь тени.

Она спустилась по лестнице и вышла на веранду, остановившись в дверях на мгновение, но внутренний двор не вызвал у неё никакого интереса.

Она повернула обратно, решив исследовать дом. Ей не давала покоя мысль: зачем Феррон дал ей препарат? Разве не удобнее, когда она боится?

Должен быть какойто предохранитель, какойто способ следить за ней, о котором она пока не догадалась.

Она замерла, поражённая внезапной мыслью — той, что прежде не могла прийти ей в голову, пока всё её сознание было занято страхом теней.

Она повернулась и направилась обратно к западному крылу.

Феррон сидел на веранде, читая книгу. Он мельком взглянул в её сторону через открытую дверь, но Хелена проигнорировала его, поднявшись по лестнице и внимательно осматривая каждый угол, пока шла к своей комнате.

Раньше она редко поднимала взгляд. Потолки тонули в полумраке — стоило взглянуть слишком долго, и казалось, что тьма нависает над ней, давит сверху. Поэтому она всегда концентрировалась на ближайшем: стенах, которых можно было коснуться; следующем шаге; промежутках между тенями. Но вверх — не смотрела.

В её комнате были две мёртвые горничные — они как раз застилали постель, а окна были настежь распахнуты. Завидев Хелену, они тут же бросили одеяло и захлопнули створки, запирая их.

Она их проигнорировала, схватила кресло и потащила в дальний угол комнаты. Наручники глухо стукались о кости в запястьях. Встав на кресло, она наклонила его к стене и, цепляясь за спинку, вскарабкалась повыше, чтобы разглядеть угол под самым потолком — тот, что ближе к двери.

В тени скрывался глаз, заключённый в стекло. Он поворачивался, зрачок сжимался, словно всё ещё был жив, и смотрел прямо на неё.

Радужка была красивого, глубокого синего цвета.

За глаза предлагают большие деньги, — говорила Грейс.

Обивка кресла была скользкой. Хелена отскользнула назад, и оно с глухим стуком встало на четыре ножки, когда в комнату вошёл Феррон.

— Долго же ты, — сказал он.

— Ты всё время следишь за мной? — наконец спросила она, не отводя взгляда от угла. Глаз был замаскирован так искусно, что различить его было почти невозможно. Сколько их в доме? Не может быть, чтобы он был единственным — судя по тому, как быстро находили её некротралы.

Он усмехнулся:

— Едва ли. Ты ужасно скучная.

Она должна бы ужаснуться. И ужаснётся — позже. Сейчас она чувствовала лишь любопытство. Хелена посмотрела на него. В руках у Феррона была книга о ядовитых растениях, палец закладывал страницу.

— Как это работает? Я не знала, что можно … воскрешать части тела.

— На самом деле это проще, чем с троллами, — ответил он, подходя ближе. — Реанимация — это как электричество. Нужно лишь направить нужную энергию в нужное место и удерживать её там. Чтобы поддерживать что-то столь маленькое, требуется совсем немного, особенно если всё заключено в правильные консерванты.

Это оказалось менее увлекательно, чем она ожидала. Хелена повернулась к служанкам, заканчивавшим уборку комнаты.

Они были поразительно искусно оживлены — не каждый заметил бы, что они мертвы. Двигались ловко и точно, без признаков разложения. Неоспоримо: у Феррона был чудовищный талант к некромантии.

Поддерживать и контролировать их на таком уровне должно было требовать колоссальных умственных ресурсов. Недаром некротралов обычно использовали лишь для рутинной работы и в боевых ордах: сложные задачи им были не по силам.

— Как это возможно?

Она посмотрела на Феррона, изучая его пристально.

— Ты не гомункул, да? (Прим. В англ: homunculus) — сказала она, чувствуя себя нелепо. Искусственные люди считались такими же мифическими, как химеры или философские камни. Одной из многочисленных идей, приписываемых Цетусу в допредметную эпоху.

Из трёх понятий гомункулы были особенно стойкими. Считалось, что если поместить мужское семя в тыкву с подходящей средой стабильного тепла, оно может ожить само по себе. После кормления дистиллированной кровью оно могло вырасти в человека с безграничным алхимическим потенциалом и абсолютно без недостатков, не испорченного низкосортной средой и влиянием женской утробы — источника всех человеческих недостатков.

Феррон уставился на неё.

— Что?

— Неважно, — быстро сказала она. Очевидно, что нет; она знала его как обычного мальчика, а «совершенный» человек не был бы массовым убийцей. — Я просто пытаюсь понять тебя.

Он рассмеялся.

— Должен быть польщён, что именно это тебе пришло в голову, но нет, я не гомункул. — Он сделал паузу. — Хотя Беннет несколько лет пытался вырастить одного. В итоге у него получились одни лишь тыквы с разложившейся спермой.

Она скривилась, но снова окинула его взглядом.

С Ферроном явно что-то было не так. С Морро в его чудовищной и искажённой форме всё было понятно — его способности были результатом трансмутаций, которые он совершил над собой, но Феррон выглядел почти человеческим.

Откуда бралась сила? Она продолжала его изучать.

Говорят, что кристаллы и драгоценные камни обладают свойствами, полезными для резонанса. В ранних мифах о Орионе Холдфасте благословение Сола описывалось как огромный небесный камень. В результате амулеты с кристаллами долгое время были популярны. Ожерелья и броши продавались в Паладийских лавках и на прилавках для паломников, которые считали город-государство особенно священным для Веры, часто с обещаниями усилить или расширить резонанс алхимика или его репертуар, обеспечивая поступление в Институт.

Многие студенты носили фамильные украшения, а официальные лица Веры часто носили предметы с солнечными камнями.

Она изучала Феррона на предмет украшений или признаков амулета. Семьи гильдий обычно носили перстни с печатями и различные булавки или броши, чтобы обозначать свои ордена и закрытые клубы, но в резком контрасте с женой и отцом Феррон обычно ничего не носил, даже обручального кольца. Единственным видимым предметом был тонкий кольцо из тёмного металла на правой руке.

Её глаза сузились, когда она присмотрелась к нему.

— Что это за кольцо? — спросила она.

Он посмотрел вниз. — Это? — сказал, как будто могло быть какое-то другое кольцо, о котором она могла говорить. Он повернул руку. — Просто старое кольцо .

Он снял его и бросил ей. Она рефлекторно поймала его, разочарованная, обнаружив, что это вовсе не необычный чёрный металл, а сильно потемневшее серебряное кольцо, как будто он никогда его не снимал, чтобы ухаживать за ним. Оно было кованое вручную, а не созданное трансмутационно; она могла видеть следы молотка, выбившие на нём чешуйчатый, почти геометрический узор.

Странная вещь для железного алхимика.

Она чувствовала на себе его взгляд и задумалась, что он сделает, если она проглотит кольцо.

— Не вздумай его глотать.

Она подняла глаза.

Он бросил на неё косой взгляд. — Тебе повезло, что на национальном экзамене не проверяли умение лгать. У тебя слишком прозрачное лицо.

Он протянул руку, требуя кольцо. Хелена колебалась — соблазнительно было просто сунуть его в рот, лишь бы его разозлить.

В его глазах мелькнуло раздражение. — Попробуй, и я заставлю тебя вернуть его обратно. Всё, чего добьёшься — это боль в горле.

Она уронила кольцо ему на ладонь, и он скользящим движением надел его обратно на палец.

— С чего вдруг такой интерес ко мне? — спросил он.

Она пожала плечами. — Ты говоришь бессмыслицу .

Он приподнял бровь. — Вот как? А я уже надеялся, что ты замышляешь соблазнить меня .

Хелена уставилась на него пустым взглядом.

Он усмехнулся, насмешливо: — Покорить меня своим остроумием и чарами.

Хелена фыркнула.

— Кто знает, может, у меня и правда слабость к… — он запнулся, разглядывая её, подбирая слово.

Хелена отвернулась и пошла прочь. — Может, завтра.

Наедине с собой, это было… приятно — снова чувствовать себя функционирующим человеком. Хелена почти забыла, как легко существовать, когда разум и тело не предают тебя.

Она решила не тратить действие таблетки впустую и быстро двинулась по дому, размышляя о составе препарата.

Её родители занимались медициной: мать — аптекарским делом, отец — традиционной хирургией, обучавшейся в Кеме. Хелена выросла среди трав, настоек и медицинских инструментов. Формального образования у неё не было, но этого оказалось достаточно, чтобы она быстро освоила искусство целительства — к нескрываемому раздражению её духовного наставника, Фалькона Матиаса.

Однажды она попыталась объяснить ему, что принципы исцеления подчиняются тем же законам, что и любая другая медицина, сославшись на опыт родителей. Это, сказала она, как разница между ручной и алхимической металлургией: использование резонанса не меняет фундаментальных законов.

Матиас пришёл в такую ярость, что заставил её провести два дня в часовне, прозябая в покаянии за то, что она осмелилась сравнить свой «осквернённый» резонанс с Благородным Искусством.

Согласно его суровому пониманию Веры, некромантия, помимо осквернения мёртвых, нарушала естественный круговорот и законы природы, а вивимантия происходила из той же порочной формы резонанса.

Исцеление допускалось лишь в определённых пределах, поскольку считалось духовным посредничеством — актом бескорыстным и ведомым божественной волей.

Хелена так и не понимала, почему, но Институт, который в целом рассматривал науку и Веру как взаимодополняющие вещи, строго запрещал изучение вивимантии — даже в целях исцеления. Большинство целителей появлялись в отдалённых местах в горах Новис и обучались работать лишь по наитию; их успех или неудача оставались на волю Сола. Никакой «науки» в этом не было.

Хелена научилась молчать и изображать, что её необычный дар исцеления — это божественный дар, а не понимание устройства и функций человеческого тела.

Таблетка, которую Феррон заставил её проглотить, наглядно демонстрировала, что могло бы получиться, если бы исцеление признали научной дисциплиной. Казалось, в составе был компонент, сужающий сосуды — гликозид, возможно синтезированный из наперстянки. Она пыталась вспомнить, не заметила ли она признаков минеральных кислот, и, может быть, …

— Ужасные, не так ли ? — раздался голос Аурелии из фойе, доносившийся по коридорам. — Сначала они были внутри, но неважно, сколько их бы не мыли — воняют всё равно. Я сказала Каину, что подожгу их, если они ещё хотя бы день пробудут в доме.

— Он не хочет дать тебе новых ? — донёсся мужской голос.

— Нет, — прозвучало в ответ в манере капризного человека. — Я просила и просила, но это же Центр, так что мы должны их держать. У всех остальных постоянно новые троллы, а Каин никогда не хочет менять своих. И вот он наконец приводит новых, а там такие мерзкие вещи.г

— Наверное, для пленницы, — предположил голос.

— Конечно, — раздражённо ответила Аурелия. — Весь дом перевернули из-за неё. Посмотри на перила — фойе теперь похоже на гигантскую птичью клетку, но Каин настаивает, чтобы всё оставалось так. Он сорвёт мне голову, если я хоть дверь оставлю открытой, а некротраллы никогда не появляются, когда они мне нужны. Так стыдно. Я видела Лотту Дюран на днях. Её муж сразу берёт для неё новых некротраллов, как только старые становятся некрасивыми. Пусть сама их выбирает и всё такое. Они делают всё, что она скажет. Иногда даже ужасные вещи — так забавно. Одна из тех девочек подпалила новый шёлк Лотты, и тебе бы увидеть , что Лотта заставила остальных сделать. От одной только мысли мурашки по коже. Я как-то хотела наказать одну из своих, и Каин пришёл, говорит, они его, и если я хочу кого-то мучить, мне самой придётся создавать своих… Ну, если бы я могла.

Хелена последовала на голос Аурелии и обнаружила, что фойе с тех пор, как она видела его в последний раз, полностью изменилось. Перила были переделаны в железные решётки, тянущиеся до самого потолка, — теперь невозможно было спрыгнуть ни с лестницы, ни с верхних площадок. Феррон явно не собирался рисковать.

Внизу Аурелия и её спутник вошли в соседнюю комнату, продолжая жаловаться друг другу, какой Феррон несправедливый и бесчувственный муж.

С третьего этажа детали уробороса, выгравированного на полу фойе, были видны особенно отчётливо, даже сквозь прутья: Хелена разглядывала крылья, шипы, клыки и гладкое тело, свёрнутое в круг, в тот момент, когда оно пожирало само себя.

На следующее утро Хелена лежала, прижатая к матрасу, будто на грудь ей обрушили каменную глыбу. Волна отчаяния, скорби и ярости — всех чувств, которых она не могла испытать накануне, — вернулась с удвоенной силой, такой тяжестью, что ей было трудно дышать.

Краткий передых сделал всё только хуже: мгновенное облегчение подчеркнуло, насколько невыносим был этот груз. Она чувствовала, как внутри что-то рушится.

Позвоночник и шея горели, в то время как тело было ледяным и липким от пота; простыни и ночная рубашка промокли, источая резкий минеральный запах. В таблетке точно были минеральные соли.

Она перекатилась на бок и с силой вырвала на пол.

Выбившись из сил, Хелена сползла вниз, дрожа, тяжёлая, как свинец. Ей хотелось придушить Феррона — а потом заползти в нору и умереть. Её бросало то в жар, то в холод, мучила жажда, и она отчаянно жаждала хоть капли утешения.

Если бы хоть один из некротрэллов вошёл и просто погладил её по волосам, она бы, наверное, разрыдалась.

Волна одиночества ударила так остро, что она всхлипнула, едва не расплакавшись всё равно.

Дверь открылась — один из трэллов действительно вошёл, но лишь затем, чтобы убрать мусор. Хелена пролежала больная до вечера, дрожа и потея, пока не отключилась от изнеможения.

Когда на следующий день пришёл Феррон, она метнула в него взгляд, полный ненависти. Он хотя бы мог предупредить о ломке.

Он подождал, пока она возьмёт плащ, но, вместо того чтобы идти первым, стоял и позволил ей пройти мимо.

Коридор был погружён во тьму. Тени будто тянулись к ней, но Хелена продолжала идти, касаясь пальцами панелей стены и сосредоточенно следя за каждым шагом. Теперь она знала дорогу — даже в темноте могла найти путь.

Когда она дошла до внутреннего двора, Феррон уже стоял на веранде, наблюдая за ней, как учёный за подопытным.

Она тяжело вздохнула и начала свой утомительный круг по двору. Когда закончила первый обход, Феррона уже не было.